Два солдата

Христос, спасая блудницу
от избиения камнями, сказал: «Кто считает себя безгрешным,
пусть первым бросит камень».
Ин. 8,6
И никто не стал бросать,
потому как каждый осознавал,
где и когда он грех на душу взял.
Себя не обманешь.
И только покаяние может освободить
душу от тяжести наших грехов.
Аминь.

рассказ

Многие из тех, кто служил в ПВО (противовоздушная оборона) группы войск в Германии, несмотря на прошедшие годы, и сегодня просыпаются в холодном поту, повторяя одно слово «Никель, Никель». Это позывной узла связи центрального командного пункта ПВО Советских войск в Германии.
Служба в войсках ПВО была напряженной, тяжелой и ответственной. Проще сказать, боевые расчеты, что несли боевое дежурство у ракет, орудий, в истребителях, на командных пунктах и узлах связи, за нарушение правил боевого дежурства несли уголовную ответственность весьма реальную и суровую.
Командование группы войск, придавая большое значение подбору солдат и сержантов для службы в ПВО, предоставляло командирам частей право первоочередного отбора новобранцев на пересыльных пунктах после прибытия последних из СССР.
Начало зимы 1988 года. Командир узла связи «Никель» медленно шел вдоль строя новобранцев. Сзади него следовали капитан и прапорщик, записывая солдат, которых он отобрал для службы на узле.
Сунчалиева он заметил сразу. Юноша был несколько выше ростом, чем рядом стоящие, и стоял прямо, не шевелясь. Смотрел он особо, весь его вид как бы говорил – я готов служить, но имейте в виду, я гордый. В глазах была видна значительно большая доля романтизма, чем у других парней. Романтизм присущ молодым, когда они надевают военную форму.
Уже потом, в казарме, во время беседы выяснилось: папа и мама Сунчалиева – педагоги (история и русский язык). Живут в пригороде города Казань. Сам парень ничем не испорчен, он чист как горный родник, и мысли у него только светлые: честно солдатский долг Родине отдать, как учили в школе и в семье. Не пьет, не курит, а про наркотики даже не слышал. Как и у всех девушка: на фото такая строгая, правильная «тургеневская киска». Командир узла задал несколько вопросов и дал команду капитану записать его как отобранного для службы на узле.
– Товарищ майор, – внезапно обратился к офицеру Сунчалиев, – я не один, я прошу вас взять служить со мной и моего друга.
Рядом в шеренге стоял солдат. Про таких говорят – тщедушный. Шинель на нем, как на гвоздике, висела, он был очень худой, из воротника шинели торчала тонкая шея, на ее конце голова с большими глазами, а сверху на лысине пилотка как лопатой брошена. Сутулость и землистый цвет лица указывали на наличие проблем со здоровьем у этого солдата.
– Я рисовать умею, – выпалил он и поднял глаза.
– А что вы еще умеете? – спросил командир узла.
– Стихи писать, – тихо ответил друг Сунчалиева и опустил глаза, явно теряя надежду.
– Он на баяне играет, возьмите его, пожалуйста, – просил Сунчалиев.
– Я плохо на баяне играю, – возразил друг, и это было последнее, что побудило офицера взять на узел этого солдата. Дело в том, что у майора было очень развито чувство справедливости, и он от этого страдал и порой имел большие неприятности, ему приходилось подавлять его в себе. Это довольно редкое явление, и когда он сталкивался с проявлением гиперсправедливости у других, то начинал невольно уважать того человека, как брата по несчастью.
– Замолчите все, – рявкнул майор, – как фамилия?
– Рядовой Будько, – ответил солдат и радостно засветил своими большими глазами.
Сунчалиев раньше других освоил специальность телеграфиста, получил допуск к секретным документам высшей категории и нес боевое дежурство на телеграфном центре, где обрабатывалась секретная телеграфная корреспонденция.
Надо было видеть, как старался служить солдат. Заметно было, когда он наклеивал телеграфные ленточки на бланк, то от усердия высовывал краешек языка. Он самостоятельно работал на Московском направлении и делал это с высоким профессионализмом, скрупулезностью и старанием, что не могло остаться незамеченным начальниками. В приказах о поощрении личного состава в праздники ему объявляли благодарности, дарили ценные подарки, домой посылали письма с благодарностью родителям за сына и пр.
Сунчалиев и Будько в свободное от дежурства на узле время были вместе. Вместе ели, рядом спали, совместно лупили самодельную боксерскую грушу. Сунчалиев трогательно заботился о том, чтобы друга не перегружали физически из-за его слабого здоровья, и уж очень сильно заботился о том, чтобы его не обижали. Будько нес службу на коммутаторе телефона ЗАС, т.е. засекреченного телефона, по которому можно говорить, не опасаясь прослушки разведки противника. Боевое дежурство на коммутаторе ЗАС солдат нес безукоризненно, но главным в сути солдата Будько было не это. Ведь он художник, а еще поэт.
Старшина попросил Будько изобразить на стене казармы что-нибудь войсковое и теплое и дал солдату шикарный набор красок. Полдня и всю ночь разрисовывал стену Будько. На стене он изобразил тропики, пляж, девчат в бикини, мастерски был изображен тигр, который облизывался, глядя на девчат, птички, большие цветы, пальмы и пр. Командир и старшина утром одновременно зашли в казарму и. увидев картину Будько, представили себе, что будет, если это художество увидит генерал Чертков, и их охватило чувство ужаса с мурашками по коже. Они одновременно стали орать и суетиться, хватаясь за веник, щетку, швабру, ведро, желая поскорее ликвидировать это антивойсковое произведение Будько. Им не повезло – дневальный громкой командой «Узел, смирно!» известил народ в казарме о приходе большого начальника.
Это был командующий ПВО группы генерал-лейтенант Чертков. Командир узла с дрожащей рукой у козырька фуражки пытался доложить генералу о плановой боевой подготовке, тот отмахнулся от доклада и двинулся вглубь казармы. Он часто заходил в казарму узла при прибытии в полк связи ПВО. Узел связи «Никель» размещался в одном городке с полком связи, все той же ПВО. Только полк был большой (около 2000 человек), а узел маленький (147 человек). В расположение полка часто приезжали большие начальники. Казарма узла была ближайшей от стоянки командирских машин, и туалет – соответственно.
Генерал остановился перед произведением на стене, потом обернулся к командиру и старшине. Его взору предстали офицер и прапорщик, которые смотрели на генерала глазами больной собаки перед смертью.
– И кто же это? – спросил командующий. Командир узла и старшина одновременно прокричали: «Рядовой Будько, товарищ командующий».
– Талант налицо, – изрек генерал и пошел в туалет. Возможно, оптимистический пляжный пейзаж с раздетыми девчатами как-то подействовали на генерала, и он вспомнил себя молодым. Выйдя из туалета, командующий неожиданно подошел к помосту, где солдаты поднимали тяжести, накачивая мышцы, подцепил двумя пальцами 32–килограммовую гирю и легко взметнул ее над головой. Для мужика в 55 лет это было несколько необычно и свидетельствовало об отменном здоровье. Первым стал хлопать в ладоши старшина, через мгновенье вся казарма неистово аплодировала генералу, как бы желая смягчить последствия от художества Будько, и … у них получилось. Генерал, улыбаясь, широким шагом, размахивая руками, пошел на выход из казармы.
Начальник связи войск ПВО полковник Шаргин вместе с командиром узла обходили боевые посты узла. В помещении секретного телеграфа полковник наметанным взглядом старого телеграфиста заметил, как быстро и ловко работает на телеграфном аппарате Сунчалиев, как грамотно заполняет документы, как своевременно уничтожает лишнее на специальной машине. Через некоторое время полковник изрек:
– Ну что, майор, этот солдат делает большую и ответственную работу, он двух прапорщиков стоит. Хороший сержант будет.
– Так точно, товарищ полковник, я с вами абсолютно согласен, – вторил майор полковнику.

Прошел год. За это время Сунчалиев съездил в отпуск, ему было присвоено воинское звание «ефрейтор». Солдат отлично успевал по всем предметам боевой и политической подготовки и успешно сдал три полугодовые проверки. Воспринимали все хорошую службу этого солдата, как должное. Когда кто-либо из офицеров узнавал о новых достижениях ефрейтора Сунчалиева, то обычно произносил: «Ну, это же Сунчалиев». Можно с уверенностью сказать – ефрейтор Сунчалиев был гордостью узла и гением телеграфа. О нем знали связисты даже на главном узле связи Вооруженных Сил СССР «РУБИН». А солдат Будько стал любимцем всего узла и не только. Слава о войсковом поэте распространилась далеко за пределы 3-го городка гарнизона Вюнсдорф. Казалось, все связисты в городке одновременно запели песни, которые сочинял Будько. Бывало такое: с одной стороны строевого плаца рота солдат, перемещаясь, в строю пела:

Слава связиста, горе связиста –
Это не просто слова. В бою погибали,
Но провод зубами сжимали,
И шел через сердце приказ.

А с другой стороны плаца другая рота пела:

В огне горели, в воде тонули,
Но связь давали всегда.
Связисты не уронят честь свою,
Она добыта в яростном бою…
Ее не просто было добывать,
Сегодня мы готовы снова связь давать.

Вы можете не верить, но у Будько поэзия была оружием, и он использовал его довольно часто. Был случай, когда для соревнований в расположение полка связи ПВО, где узел был, прибыла волейбольная команда соседнего танкового полка, и один из танкистов, довольно крупный упитанный крепыш из серии «сила есть – ума не надо», проходя мимо Будько, грубо толкнул последнего, убирая его с дороги. Рядом, как по волшебству, возник Сунчалиев, который так и сказал: «Что, сила есть – ума не надо?» Танкист набычился, выдавил из себя рычащим голосом: «Утомили духи». Вокруг собралось довольно большое количество солдат и сержантов. Поэт, чувствуя поддержку друга, подбоченился, выставил левую ногу вперед и выдал эпиграмму:

Пока танкиста чистил пушку,
Связист имел его подружку.

Громкий хохот молодых здоровых парней разлился по городку. Это был как раз тот случай, когда грубое выражение «ржали», ну очень подходило. Глаза у танкиста загорелись яростью. Он, как тяжелый танк, двинулся на Будько с явным намерением размазать поэта по асфальту. В солдатской среде, да и не только, легенды ходили о стальном кулаке Сунчалиева. Танкист-кабасик и наткнулся на тот самый кулак. Задира схватился за живот и рухнул на колени. Похоже, ему было очень больно. Товарищи по волейбольной команде увели под руки «героя танковых атак».
Представляете, какой шок для офицеров узла был, когда старшина сообщил о том, что солдат Сунчалиев на инструктаж перед заступлением на дежурство пришел выпивши. Когда в кабинет привели солдата, в глазах у него был явный испуг. От ефрейтора в самом деле пахло какой-то бормотухой. «Не все потеряно», – решил командир, и отправил солдата спать.
На душе у узловых начальников было очень мерзко. Где-то была допущена ошибка. Что могло такое произойти, чтобы нормальный здоровый, великолепно воспитанный парень, пренебрегая здравым смыслом, нарушая все мыслимые и немыслимые нормы, правила и уставы, как камикадзе, шел под статью уголовного кодекса?
Утром следующего дня никто из офицеров не успел увидеться с солдатом. Сразу после развода всех посадили на подведение итогов, которое продлилось до самого обеда. После обеда его отправили дежурить на телеграф, и да простит провидение горе-командиров. Они не вспоминали о нем три дня. Он сам напомнил о себе…
Офицеры особого отдела в мусоре, что из узла выносили, обнаружили кусочек перфоленты: она содержала фрагменты секретной телеграммы. Это грубое нарушение режима секретности, и нет ничего хуже. Проще сказать, это статья, и крутая. Уже через 40 минут в присутствии двух особистов (почти конвой) командира узла допрашивал военный прокурор 3-го городка гарнизона Вюнсдорф.
Следователю прокуратуры установить личность телеграфиста, допустившего столь грубое нарушение режима секретности, не составило большого труда: конечно же, это был ефрейтор Сунчалиев. В армии за все отвечает командир. Командующий ПВО, генерал Чертков влепил командиру узла и начальнику телеграфа строгий выговор за халатность при организации работы по соблюдению режима секретности. Офицеры особого отдела, отдела связи ПВО и политработники из политуправления трясли узел как грушу: проверки плановые и внеплановые, внезапные, изучение руководящих документов по режиму секретности и отдельных статей наизусть, запись конспектов и пр. Через три дня на партсобрании … трем офицерам узла влепили строгие выговоры с занесением. А Сунчалиев от прокурора получил прокурорское предупреждение, от генерала Черткова – 10 суток гауптвахты.
Перед тем, как ефрейтора отвезли на гауптвахту, удалось с ним поговорить в течение часа. Вернее, пытались с ним говорить: Сунчалиев молчал, и если и говорил что-либо, то это были однозначные ответы типа «да», «нет» или пожимание плечами. Солдат закрылся и не хотел никого пускать в свою душу. Но понятны были три момента:
– Первый: он боится. Когда кто-либо поднимал голос и говорил резко, в его глазах мелькали искорки страха.
– Второй: он обижен на что-то или на кого-то, и это что-то или кого-то он не желает открывать.
– Третий: все вместе – поведение, взгляды, нежелание говорить словно предупреждало: «Это только цветочки, ягодки впереди, я вам еще покажу, где раки зимуют». Чего стоила только усмешка, как ответ на вопрос: «Ну, и что вы дальше думаете делать?».

Если бы беда приходила одна? Да вот же… Старшина и Будько на пару стали чудить. Да так…
Старшина стоял в очереди на получение вещевого имущества у входа в вещевой склад, среди таких же, как он прапорщиков-старшин, там же, только немного в стороне, стояли несколько офицеров. Один из офицеров в звании майора какое-то отношение к разведке имел. И потому он всегда как-то показательно-загадочно молчал. Доподлинно было известно, что у него папа – какая-то большая шишка в Москве. Офицеру еще и 30 лет от роду нет, а уже майор. Выпяченная вперед нижняя губа, огромные, как приклеенные усы, большая фуражка, сшитая на заказ, как ничто другое подчеркивали самодовольство и чванливость этой особы. С прапорщиками он вообще не разговаривал, с офицерами, если и говорил, то подчеркивал, что он делает им большое одолжение.
Мимо шел поэт Будько. Старшина, желая как-то покуражиться над разведчиком, позвал солдата. Тот подошел, отдал честь.
– Скажи, Будько, слово про нашу славную войсковую разведку, – попросил старшина узла. Поэт распрямил грудь, выставил левую ногу вперед, упер руки в бока и выдал:

Морда в грязи,
В жо…е ветка,
Впереди ползет разведка!

Хохот толпы был настолько громким, что из штаба выбежал командир полка, один прапорщик катался по земле и задыхался от смеха. Сбегались еще и еще, им передавали, и они тоже начинали хохотать. Майор–разведчик покраснел сильно-сильно, очень злобно посмотрел в сторону старшины с поэтом и быстрым шагом удалился в сторону штаба.
Пока Сунчалиев сидел на гауптвахте, дело дошло до главнокомандующего Группой войск в Германии генерала армии Бурлакова. Тот коротко изрек:
– Под трибунал, и приказ по войскам, чтобы неповадно другим было.
Тупая краснопогонная пехота никогда не любила связистов. Потом уже стало известно, что это тот самый майор-разведчик подсуетился и нагадил. Это он через своих корешей-адъютантов в самом негативном виде преподнес главкому информацию о нарушении режима секретности на узле связи «Никель».
Офицеры и прапорщики узла остро осознавали свою вину в отношении солдата. Они спорили, ругались, упрекали друг друга, пили водку, матерились. Было понятно: главнокомандующий отдавал Сунчалиева под трибунал не из-за того, что тот был так уж сильно виновен. Ему нужен был символ устрашения. В назидание другим, чтобы неповадно было нарушать режим секретности в войсках вверенной ему группы. Поэтому и наказание должно было быть построже.
К командиру узла эпизодически приходил Будько и прямо в глаза говорил: «Это вы, товарищ майор, виноваты в том, что моего друга на шесть лет в лагеря сажают, это вы виноваты в том, что он теперь уркой будет. Сделайте что-нибудь. Майор отворачивался к окну от солдата, у него дрожал подбородок, и глаза были полны слез (подчиненные не должны видеть слабость командира), и сдавленным голосом говорил: «Уходите, Будько, и без вас тошно».
Узловые командиры генетически не могли допустить, чтобы Сунчалиев попал за решетку. Выходит, взяли у родителей нормального, а возвращаем через тюрьму. Офицеры считали, что если Сунчалиева посадят, это будет чудовищной несправедливостью. Они готовы были сделать что угодно, только бы вызволить солдата. И вообще! Применять уголовное законодательство в полной мере к нецелованным пацанам 18-19 лет – полный абсурд. Возникал вопрос, что тогда делать с нормальными уголовниками?
Тогда, в восьмидесятые, власть, ну уж очень сильно боролась с алкоголизмом, и потому ничто так ни ценилось как спирт. Спирт в войсках был валютой, за которую можно было получить любую запчасть, любое войсковое барахло, и т.д. Тратить германские марки на спиртное было немыслимым кощунством, и потому все пили спирт. Зампотех узла получал 80 литров спирта ежемесячно, и никогда ни капли не уходило на то, для чего он был предназначен, т.е. на обслуживание аппаратуры его никогда не тратили. Его выпивали.
Так вот, если бы не спирт, Сунчалиев бы до сих пор сидел.
Когда-то старшина в особом отделе служил, где-то в Советском Союзе, и у него там знакомые сохранились, вот один из них и пришел по просьбе старшины к командиру узла вроде как спирту попить да познакомиться. Так оно и случилось: и познакомились, и спирта попили, еще и на дорожку дали. Уходя, уже стоя в дверях, он сказал: «Дурдом» и ушел. Через пять минут все офицеры (кроме замполита) и старшина были в кабинете командира. Командир коротко передал суть состоявшегося разговора, не забыв про «дурдом». Реакция у всех была одинаковой, типа: «Вот гад. Спирта «на халяву» попил, еще и оскорбляет». И только капитан Гальчевский, начальник приемного центра, сказал: «Мужики, он указал путь к освобождению Сунчалиева».
Уже на следующий день начальник телеграфного центра вместе со старшиной уговаривали начальника гауптвахты подписать рапорт о том, что солдат Сунчалиев ведет себя необычно и имеет все признаки психбольного. Начальник гауптвахты, старый капитан, надо отдать должное, долго сопротивлялся, но перед пятью бутылками спирта устоять не смог, и к вечеру, после распития с начальником телеграфа шестой бутылки, сдался и подписал рапорт. Далее все было как положено: два санитара из психиатрического отделения госпиталя, расположенного в немецком городе Тойпиц, скрутили ничего не понимающего солдата, надели на него смирительную рубашку, сделали ему какой-то укол (в рапорте начальника губы было написано, что Сунчалиев – «буйный») и увезли в заведение, что в народе просто зовется «дурдомом».
Председатель военного трибунала усомнился в психболезни подследственного ефрейтора Сунчалиева и назначил комиссию для экспертизы, в состав которой включили врачей-психиатров из военного госпиталя национальной народной армии ГДР. Офицерам узла позволили присутствовать на заседании комиссии. Члены комиссии все поголовно были военные врачи-психиатры и, соответственно, в военной форме и белых халатах сверху. Два санитара под руки ввели солдата и усадили его на стул перед комиссией. Зрелище было ужасным. Лучше бы этого никто и никогда не видел. Желтое перекошенное лицо, крупная дрожь и дергающиеся конечности. Ни на один вопрос он ответить не смог, он, вообще, похоже, не мог разговаривать. За 10 бутылок спирта врачи пообещали, что солдат на комиссии будет признан больным и не подлежащим суду военного трибунала. Но какой ценой? Как хорошо, что его не видела мама.
Будько, в конце концов, признался и рассказал причину срыва Сунчалиева. Полтора года назад, при посещении узла начальником связи ПВО полковником Шаргиным в присутствии Сунчалиева прозвучала фраза о том что из этого солдата хороший сержант будет…
Бывает так, слово, подобно семени, западает в душу человека и вырастает из него нечто, что уничтожить без следов уже и нельзя. Особенно, если слова эти говорит начальник с большими звездами на плечах.
Солдат искренне верил, что слово офицера – это нечто крепкое, но в силу тех или иных причин звание сержанта ему не было присвоено, а он старался изо всех сил. Но дело даже не в этом. Сунчалиев поторопился оповестить родных, и не только, о том что ему присвоен «сержант». В числе оповещенных была и любимая девушка. Из-за этого он не собирался даже домой ехать после увольнения в запас. Когда он понял, что звание сержанта ему не светит, то во многих ценностях стал разочаровываться. Интерес к службе стал меньше, были моменты апатии и даже депрессии. Будько, с которым Сунчалиев делился своими переживаниями, предлагал рассказать все это хотя бы старшине, но Сунчалиев возражал, считал, что это очень личное.
Командир узла, начальник телеграфного центра и старшина после того как выслушали рассказ Будько, молчали и прятали глаза. Командиры–воспитатели просто прозевали Сунчалиева. Он не был проблемным солдатом и потому внимания ему уделяли меньше или вообще не уделяли, сосредоточив усилия на тех, кто создавал проблемы. Командир узла думал еще о том, что поменьше бы надо своим языком при подчиненных «трякать», а если уже «трякнул», то изволь выполнять, чего бы это ни стоило.
Через две недели Сунчалиева забрали из дурдома. Посредством волшебной воды (спирт) удалось ликвидировать все документальные последствия пребывания Сунчалиева в психушке. Солдат был вялый и желтый. Когда старшина переодевал его в каптерке, то обнаружил множество синяков на бедрах спине и ягодицах. Оказывается, он все время сопротивлялся санитарам, желая доказать, что он нормальный, а те били его дубинками – успокаивали.
Майор сам взял военный билет Сунчалиева, сам сделал соответствующую запись в билет, сам напечатал приказ «О присвоении очередного воинского звания «младший сержант» ефрейтору Сунчалиеву», сходил в секретную часть командного пункта, где хранилась печать его маленькой, но отдельной воинской части, сам поставил печать и расписался в военном билете и в приказе. У командира узла были подчиненных, которые могли сделать то же самое, но майор делал это сам, как бы наказывая себя за то, что случилось с Сунчалиевым по его вине.
Снова было начало зимы, только не 1988 года, а 1990 года. Сунчалиев и Будько отслужили два года и собирались домой, как говорят, на «дембель». Сунчалиеву за два дня до отправки домой перед строем узла зачитали приказ о присвоении звания «младший сержант», и он два дня сидел в бытовой комнате и перешивал погоны на мундире, шинели и пр. Он стал живее и уже улыбался.
И Сунчалиев, и Будько еще долго писали письма на узел. Оба успешно окончили школу летчиков гражданской авиации и работали на «АН-2». Оба женились. Только вот … в одном из писем Будько написал, что у Сунчалиева эпизодически бывают приступы сильной головной боли.

Подполковник армии в отставке
В. Паращин

Оставить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *