Была такая армия!

И все таки непобедимая
Владимир Паращин
повесть

Предисловие

Родная Красная Армия, непобедимая и легендарная, теперь уже на пенсии, шлю ей вечный привет. Немного философии: никто еще не отрицал, что армия – это часть общества, и ей свойственны все присущие этому обществу пороки. Если есть какая-то дурь в этом обществе, то в армии она многократно усиливается по причине отсутствия там какой-либо демократии, коллегиальности, и правит бал единоначальник, и часто это «командир-самодур», который в результате коммунистической идеологической обработки подсознательно тянется к известному образу «красного революционного командира, раненного в задницу, но зато в красных революционных штанах».
Иметь свое мнение офицеру Красной Армии было большой-пребольшой роскошью. Поголовно все исповедовали в отношении своего мнения одно – молчать, не вякать, инициатива наказуема, не вздумай высказывать какие-либо мысли вслух, да еще отличные от мыслей твоего командира. В противном случае офицер рискует напороться на неприятности невесть за что и почему. Возможностей оказывать давление на офицера было великое множество. И потому многие молча и тупо выполняли приказы командиров, какими бы глупыми и абсурдными они ни были. Иногда находились смельчаки-правдолюбцы, которые резали правду-матку в глаза, рискуя карьерой и благополучием семьи. При этом они замечали:
– задержку в присвоении очередного звания;
– их не повышают в должности;
– их не пускают служить за границу;
– им не дают квартиру;
– детей их не принимают в детсад;
– отпуск у них только зимой;
– в отдаленных от больших населенных пунктов гарнизонах не принимают на работу их жен;
– им по поводу и без «лепят» взыскания все кому не лень.
Им объявляли партийные взыскания, и многие офицеры на партийных собраниях, будучи нормальными и порядочными людьми, под пристальным взглядом политработников голосовали за взыскание правдолюбцу, поднимали руку и опускали голову, пряча от стыда глаза, остро ощущая, что они подлецы и берут грех на душу.

1.
Западня

Лейтенант Перов Валентин Дмитриевич только-только окончил высшее военное училище связи с отличием, и будущее перед ним рисовалось исключительно в розовом цвете. Старшие товарищи в училище говорили, рассказывали и предупреждали, что служба в боевых частях вовсе не такая, как того требуют уставы. Он еще не знал, что для того, чтобы сделать карьеру офицера в Советской Армии, надо поступиться гордыней и некоторыми нравственными качествами и познать, что такое лесть, подхалимаж, подарок, и чем он отличается от банальной взятки, научиться молча проглатывать оскорбления и мужественно переносить унижения.
Молодой офицер сидел в поезде, который резво бежал на Дальний Восток. Он по-юношески простодушно умилялся просторам большой Родины – СССР, рубежи которой благодаря отчасти ему будут неприкосновенны. «Какая огромная страна, – думал юноша, – и сколько же войск надо, чтобы защитить ее?»
В предписании, что дали в училище, Перову надлежало прибыть в г.Уссурск и явиться в воинскую часть, номер которой был указан в том же предписании. Соседи по купе, гражданские люди, рассказали лейтенанту все тайны этой воинской части. Так он узнал, что это штаб 5-й общевойсковой армии, и то, сколько в этой армии дивизий, сколько укрепленных районов и что в поселке Разбродное сосредоточены секретные ракетные войска этой армии и много чего другого. Еще не доезжая до Уссурска, он стал в душе гордиться тем, что он удостоен великой чести проходить службу в этой сверхмощной войсковой группировке.
По прибытии в г.Уссурск он без труда нашел отдел кадров 5-й общевойсковой армии. Несколько десятков молодых лейтенантов толпились перед дверью, где происходило таинство назначения на должности. Некоторые из них были с родителями, которые деловито заходили и выходили из кабинета в кабинет и часто они, входя, имели в руках сумки, а выходили уже без них.
Лысый, долговязый майор-кадровик оценивающе посмотрел на Перова. «Диплом с отличием – это хорошо, – сказал майор и с некоторым сожалением посмотрел на Перова, – будете служить в зенитно-ракетной бригаде, в поселке городского типа Разбродное. В соседнем кабинете получите предписание».
Если бы Перов знал, что дай он тогда хотя бы 100 рублей этому кадровику, то его войсковая судьба сложилась бы совсем иначе.
По прибытии в Разбродное Перов получил в командование 2-й взвод бригадной роты связи. Молодой лейтенант стал служить ревностно. Часто брался за дела, которые не были связаны с прямыми обязанностями командира взвода. Во взводе было восемь единиц автотехники с будками, битком набитыми аппаратурой связи, и 22 солдата и сержанта. Перов думал, что ему в скором времени зачтется его старательность в службе, и умудрялся одновременно заниматься взводом и внутренней связью бригады. Часто работал по ночам. Он не знал, что им «пользуются», как салфеткой за обедом и не собираются его повышать или отправлять служить за границу. Им такой дурачок, у которого в душе романтика тлеет, самим нужен.
Только через два года для лейтенанта это стало очевидным. В отличие от других Перов умел думать. Собирая и анализируя факты, он пришел к нескольким выводам, и главный из них – он попал в западню. Офицерских должностей связистов в армии от капитана, майора и выше было значительно меньше, чем лейтенантских. Следовательно, значительное количество офицеров-связистов обречены до пенсии быть лейтенантами или старшими лейтенантами, и служат они в периферийных частях, типа той, в которую он попал. И примеров тому было много. Начальники связи дивизионов в той же бригаде были сорокалетние старшие лейтенанты, прибывали в этих должностях по 15–20 лет, и перспектива к повышению у них была нулевой.
Перов стал приглядываться к тем офицерам, кого повышали в должности и понял: в первом случае офицер имел успех только потому, что где-то там, наверху, у него был родственник генерал. Второй случай – это когда офицер подхалимничал и оказывал специфичные услуги, допустим, обеспечивал начальство девочками для секс-утех или поставлял очень нужную информацию (стукач) и др. Крайне мало кто получал повышение по службе из-за того, что становился неудобным, и не было другого способа от него избавиться. Ни первый, ни второй случай Перову не подходили. Слишком хорошо родители воспитывали. Трудно было преодолеть чувство долга, чести и справедливости. Оставалось только одно – стать неудобным…
Лейтенанту Перову после двух лет офицерской службы присвоили звание старшего лейтенанта. По такому случаю, как водится, было «обмывание» оного. Вот в этот момент Перов и заявил, что он больше не будет заниматься делами, не связанными с исполнением обязанностей командира взвода. Все смеялись и думали, что это пьяная шутка.
Через неделю перестали работать все телефоны бригады. АТС без обслуживания остановилась. Более сотни квартир остались без связи. Невозможно было больше общаться друг с другом, отдавать команды, звонить домой посредством по телефону. Прекратилось оповещение по тревоге. Перестала работать связь в караулах. Наступил паралич жизни бригады.
– А подать к ответу начальника связи бригады, – закричали одновременно командир бригады, начальник штаба и начальник политотдела.
Начальник связи бригады ничего вразумительного сказать начальству не мог. Лепетал про какого-то лейтенанта Перова. Через сутки «отцы-командиры» поняли, что майор-связист хоть и учится заочно на последнем курсе академии связи, ничего в технике связи не понимает. Пришлось им опуститься до какого-то мелкого и презренного лейтенанта. Первым говорил с Перовым начальник штаба. Подполковник начал беседу с весьма характерного для армии заявления:
– Старлей, не делай умное лицо, ведь ты же офицер!
Это заявление начальника штаба натолкнуло Перова на мысль, что он в самом деле внешне не соответствует сложившемуся образу советского офицера, от которого начальство ждет тупой преданности и готовности исполнить любой приказ, а умных отличников, что умеют думать, используют, но не любят. Дома Перов долго стоял перед зеркалом, отрабатывая вид слегка придурковатого простачка. После беседы с начальником политотдела было заведено первое персональное дело коммуниста Перова, где ему объявили строгий выговор с занесением в учетную карточку. Командир бригады не беседовал. Он на очередном собрании офицеров просто сказал:
– Не займешься связью в городке – сгною.
… Долгих шесть лет командиры, начальники штабов и политотделов, меняясь, пытались сломить Перова и уже не для того, чтобы он занимался внутренней связью, а так, из спортивного интереса.
К концу восьмого года службы в бригаде старший лейтенант Перов был по-прежнему командиром 2-го взвода роты связи, имел около сотни записей в служебной карточке о наложенных взысканиях по службе, куда входили восемь партийных взысканий (из них два раза из партии исключали), четыре суда офицерской чести и одно уголовное дело. Конечно же, о каком-либо повышении, присвоении, перемещении, выдвижении не могло быть и речи, но сработала изначально заложенная закономерность: от неудобных в Советской Армии избавляются, переводя их в другую часть, подальше, но что приятно, посредством повышения.
Бригадный особист был алкоголиком, но грамотным и наглым. Грамотным – потому как закончил академию КГБ в Москве, а наглость – это, извините, свойство личности. Он пил одеколон, политуру, уж не говоря про водку и спирт. Спирт большей частью он брал у начальника связи бригады. Это тот самый спирт, который Перов должен был использовать при обслуживании техники связи. Обычно старлей только расписывался в получении, но никогда его не получал, потому как это традиционно делал начальник связи, и этот порядок был заведен задолго до него и считался незыблемым. Перов не знал, что благодаря его спирту спился бригадный особист.
В один прекрасный день, когда Перова очередной раз «обидели», он пошел и сам получил 11 литров спирта. Можете себе представить: сидит майор-особист, и у него в голове и в животе «лампочка горит». Он, как нормальный алкаш, с нетерпением ждет вожделенной дозы: «И где только ходит этот несчастный начальник связи?» Последний приходит и сообщает:
– Праздника не будет, старший лейтенант Перов спирт забрал и отдавать не собирается. Оказывается, пресечение алкогольного ручейка алкашам–начальникам в армии является деянием намного худшим, чем лишение внутренней связи в бригадном военном городке. Перов хоть и был старым и мудрым командиром взвода с восьмилетним стажем, об этом не знал.
Перова вызвали в особый отдел и первый раз допрашивали недолго – всего 4 часа. Тогда это называлось «профилактировать». Старого командира взвода связиста обвиняли ни много ни мало – в подрыве боевой готовности секретной зенитно-ракетной бригады. Абсурдность обвинения была очевидна всем, но командование закатывало глаза и с придыханием утробно вещало: «Это же органы! Они не ошибаются».
«Органы» в лице двух майоров-особистов трепали старшего лейтенанта многочасовыми допросами. При этом они не сильно утруждали себя. Выходили в соседнюю комнату, пили спиртное, вновь приходили и требовали от офицера «чистосердечного признания». Перов понимал, что эти алкаши – не норма для офицеров КГБ. Они, вдали от начальства от безделья, бесконтрольности и безнаказанности развратились и творят то, сами не понимая что. Во время одного из допросов Перов видел, как особист читал очередное чистосердечное признание очередного «профилактируемого» офицера. Он не дочитал даже до половины второй страницы, что-то написал на последней странице, размашисто расписался, вызвал секретчика и отправил признание своему начальству.
Вадим решил рискнуть. Неожиданно для особистов старший лейтенант согласился написать чистосердечное признание и даже пообещал дать литр спирта, если его отпустят и не будут дергать на допросы. Красная ряха изрядно подпитого майора-особиста расплылась в широкой улыбке, из его смердящей пасти, где на грязных зубах были видны остатки мясной закуски, хриплым пропитым голосом проурчало: «Валяй. Давно бы так».
Перова закрыли в комнате, и он в течение пяти часов усердно писал «признание». На первых четырех листах он, в самом деле, писал о том, как нехорошо вредить войсковой связи в частях зенитно-ракетных войск. На последующих листах он подробно описал, как особисты пьянствуют и как они позорят «органы». На всякий случай в конце признания на двух листах он написал приблизительно то же, что и в начале. Как и ожидал Перов, особисты выпив большую часть спирта, что он им дал, прочитали только начало, подписали в конце и отправили «признание» в особый отдел армии.
Не прошло и недели, как Перов вновь оказался в особом отделе. Там с ним беседовал интеллигентный уважительный полковник с большой седой шевелюрой на голове. Он был в выглаженной рубашке, чисто выбрит, и от него приятно пахло одеколоном «Шипр». Полковник внимательно слушал, изредка задавал вопросы, но до конца не дослушал. Остановив Перова жестом руки, он посмотрел на офицера спокойными немного усталыми глазами и сказал: «Я полагаю, вы понимаете, что мы занимаемся вами не потому, что всех шпионов переловили и нам делать нечего. Оставаться в этом гарнизоне вам больше нельзя. Ждите три дня и ведите себя хорошо».
– Почему три дня и чего ждать? – спросил Перов.
Полковник улыбнулся какой-то мягкой улыбкой, его глаза подобрели. Выдержав небольшую паузу, он сказал: «Документы на вас подготовить надо, и не волнуйтесь. Все будет хорошо».
Через три дня на старшего лейтенанта Перова пришел приказ на перевод последнего на должность помощника начальника связи 29-й мотострелковой дивизии по ремонту и снабжению, штаб которой находился в селении Камень-Рыбальский, что на берегу озера Ханка.

2.
Ганя

Было лето 1985 года. Горбачев перестройку затеял. Старшему лейтенанту Перову Вадиму Дмитриевичу присвоили воинское звание капитана. По такому случаю была большая пьянка, на которой начальник связи дивизии в подпитии проговорился: «С твоим «иконостасом», Вадим, (намекая на былые «заслуги» на предыдущем месте службы) ты никогда майора не получишь, но я чувствую – парень ты хороший, и потому мы с тобой поладим. Наливай!»
Это «наливай» было главным словом у главного связиста дивизии. Он мог выпить стакан водки залпом и пойти на совещание к командиру дивизии, и никто не замечал, что он водку пил. Природа щедро одарила подполковника здоровьем, это был настоящий русский богатырь с Волги. Про таких часто говорят «кацап». С одной стороны, он был добрым, а с другой строгим… и уж очень грубым. Матерные выражения подполковника-связиста цитировали во всей дивизии. Лицо у начальника связи было широкое, всегда красное и какое-то роботизированное, т.е. не выражающее каких-либо эмоций. Глубоко посаженные глаза смотрели тяжелым свинцовым взглядом. Говорил подполковник мало, речь его, в основном, была понятной, и на девяносто процентов состояла из мата.
Рядом с кабинетом, где обитали дивизионные связисты, была комната отдела кадров дивизии. Подполковник- кадровик был прямой противоположностью дивизионного связиста. Небольшого роста, толстенький, кругленький, похожий на пончик, он всегда шутил, улыбался. Пословицы, байки и прибаутки с примесью украинского фольклора, часто в стихотворной форме, исходили от него практически непрерывно.
Несмотря на явное различие в характерах и темпераменте, они дружили и, как водится, по вечерам, подолгу оставаясь в одном из кабинетов, пили водку или спирт, что Бог послал на тот момент.
На следующие утро после пьянки по случаю присвоения «капитана» Перова вызвали в отдел кадров дивизии. Солдат–писарь отдела, что пришел за ним, как-то хитро смотрел на капитана. Перов не знал, что с этим солдатом придется встретиться еще не раз. В отделе кадров начальник сразу же, без прелюдий, сказал, что в штате у Перова есть солдатская должность писаря, и он хочет на эту должность определить свою жену, но только она на службу ходить не будет. Немного помолчав, дивизионный кадровик спросил, не будет ли возражать Перов? Вадим пожал плечами и ответил, что ему все равно. Менее чем через пять минут он забыл об этом разговоре. Было много других забот. В дивизии приказом командира проводилась инвентаризация средств связи, и именно капитан Перов, как дивизионный связист-снабженец, был центровой фигурой в этом важном деле.
Утром следующего дня Перов пришел на службу пораньше. Расчехлил пишущую машинку на своем столе и приступил к печатанию очередного акта инвентаризации по одному из полков. Он не заметил, как в кабинет вошла женщина лет сорока, немного в теле, в глаза бросались ее огромные груди. На голове – шапка, большая и красивая, из шкуры какого-то зверя с небольшим пикантным хвостиком, и воротник у пальто соболиный. На ногах – добротные теплые сапоги на небольшом каблуке. У Перова успела мелькнуть мысль о том, что на столе есть документы с грифом «совершенно секретно». Женщина держала себя как-то уж очень прямо. Спина ровная, голова приподнятая. Она протопала мимо стола, за которым сидел Перов, повернулась, встала прямо напротив и начала тараторить на украинском языке со вставками по-русски.
Первое, что Вадим понял, – это то, что ее зовут Ганя. Приблизительно через три минуты Перов стал понимать, что он мошенник и собирается с ее мужем деньги ее пропивать, и что все мужики – «кляты сволочи», «шахраи», алкаши и «взагали каты». Женщина выставила левую ногу вперед и стала вполоборота к Перову. Впечатление было такое, будто она лом проглотила. Последнее, что услышал Перов – это: «Капитан, закрыйте свою ротяку та дывиться на мене. Чого це вы вытрищилыся у викно?» Начальник связи, что к тому времени уже был в кабинете, перевел свои свинцовые глаза на Перова и буркнул: «Выйди!» Прошло минут пять, и в проеме двери показалось повеселевшее личико Гани, и та мелодичным голоском пропела: «Капитан, заходите». Начальник связи смотрел в окно. Он стоял спиной к Вадиму и говорил, словно камни большие в воду бросал, т.е. булькал: «Перов, эта женщина – военнослужащая. Твой писарь. Звание – рядовая. У тебя много работы. Она тебе помогать будет». Вадим уже знал эту особенность начальника – булькать. Это свидетельствовало, что последнему нужно срочно опохмелиться. Иначе будет «буря». Вадим, желая избежать участи быть посланным на поиски спиртного, решил удалиться подальше и, пользуясь ситуацией, вежливо предложил Гане пройти с ним на дивизионный узел связи, что на первом этаже. По дороге на узел он узнал, что Ганя – жена начальника отдела кадров и не допустит, чтобы она числилась, работал другой, а ее муж с алкашом (начальником связи) ее деньги пропивали. А еще он узнал, что они «з Полтавы», и у нее есть дочка Галя семнадцати лет. Учится в 10 классе, и она «гарна дивчина». Возможно, Перов еще много чего узнал бы о Гане, Гале и не только, но его осенила идея. Рядовая Ганя не имела допуска к секретным документам, и ее нельзя было привлекать для работы по инвентаризации средств связи дивизии, и потому капитан притащил ей со склада несколько сотен формуляров на старую технику связи, что рухлядью, кучами валялась на складах и подлежала списанию.
Ганя удобно разместила свое большое «грудное хозяйство» на письменном столе и с присущей ей старательностью и усердием приступила к «творческой» работе по заполнению формуляров, меняя ручки и почерк.

3.
Пока русские пьют – они непобедимы

Вторая половина января 1986 года была характерна несколькими особенностями. Первая из них – это погода. Мороз небольшой, градусов 10, но колючий сильный ветер со снегом пронизывали холодом до костей. Из-за снежных вихрей была очень ограничена видимость, усугубленная налипанием снега на ресницах. Снежный покров местами достигал до колен, и перемещаться вне помещения было очень затруднительно.
Перов готовился к поездке на армейские склады для получения расходных материалов и запчастей на дивизионные средства связи. Дело это в армии непростое, и осложнялось оно не только погодой. Если начальнику склада, как правило прапорщику, не дать «подарок», то можно ничего не получить или получить что-то бесполезное, которое списать потом будет очень затруднительно.
Капитан готовился к поездке основательно. Он получил в дивизионном батальоне связи шесть бутылок спирта, проверил подготовку машины, проинструктировал водителя-солдата и зашел вечером в кабинет, чтобы оставить в сейфе спирт и документы на получение имущества.
В отделе связи мирно сидели два подполковника (связист и кадровик) и как обычно, по вечерам, попивали водочку, начатая бутылка которой стояла перед ними на столе. Перов стал доставать из портфеля спирт у них на глазах, бутылку за бутылкой он закладывал в сейф. Понятно, что такое большое количество спирта не могло не впечатлить нормальных мужиков-славян. Вадим уже собирался закрыть сейф, как услышал слова начальника отдела кадров: «Антон (имя начальника связи), этот капитан никогда не станет майором». Капитан понимал, что говорить о том, что эти бутылки он достал с большим трудом и пить этот спирт – немыслимая роскошь, бесполезно. Он молча поставил начальникам на стол одну бутылку. Начальник связи, глядя на Вадима своим тяжелым взглядом, спросил, как выронил изо рта: «А закусь?». И снова Перов, преодолевая порывы ветра, отворачивая лицо и пряча глаза от снега, топал по глубокому снегу в солдатскую столовую батальона связи. Прапорщик-продовольственник, все знал и все понимал. Он в газету «Красная звезда» завернул несколько кусков жареной рыбы, головку чеснока, луковицу, буханку черного хлеба. Из кармана белой тужурки достал небольшой кусок сала, дунул на него два раза с разных сторон и елейно-подхалимским голосом произнес: «На, капитан. Скажи начальнику, что от меня лично презент». Вадим не знал прапорщика, чтобы сказать от кого, и не знал, кого из начальников он имеет в виду, но, тем не менее, ответил: «Да, да, конечно». Назад было идти легче. Ветер дул в спину, но холодно было… Перов шел, мерз, страдал, проклинал тот момент, когда он с бутылками попал на глаза подполковникам и не знал, что страдания его не напрасны.
В кабинете отдела связи было светло и тепло. Подполковники уже изрядно подпили и говорили о чем-то своем. Капитан молча положил сверток с так называемой закусью перед ними на стол и молча удалился. Домой он пришел довольно поздно, часы показывали 10 часов вечера. Вадим, не ужиная, разделся, отключил телефон (вызовут посыльным, если что) и лег спать. Утром подъем в 4 часа и, несмотря на непогоду, придется трястись более 100 километров до армейских складов на ЗИЛе.
Разбудила Перова жена, кто-то настойчиво звонил и тарабанил во входную дверь. «Неужели война? Китайцы поперли», – мелькнула первая мысль. Часы показывали первый час ночи. За дверью стоял солдат-писарь отдела кадров. «Вас вызывает начальник связи», – сказал солдат. «Тьфу, блин!» – мысленно плюнул капитан. Одевание и выход за пределы теплой квартиры после уютной постели были сравнимы с одеванием космонавтом скафандра и выходом оного в открытый космос. Вадима с постели подняли, но разбудить забыли. Он «на автомате» натянул носки, бриджи, надел рубашку и китель, влез в мокрую шинель, застегнул на животе ремень, перекинул через плечо ремень портупеи, «зашел» в валенки, завязал под подбородком завязки от шапки, поднял воротник шинели и натянул шарф до глаз.
Поверьте, читатель, все это было далеко не лишним. Ветер буквально ударил Перова, когда тот ступил за пределы подъезда. Дежурные на КПП и в фойе штаба дивизии отдавали капитану честь и сочувственно взирали на него. Они думали, что капитану-связисту не повезло. Наверное, со связью что-то. Перов подумал: «Как бы они смотрели на него, если бы знали, что он мужественно переносит тяготы и лишения воинской службы, как велит 1 статья Устава внутренней службы Вооруженных Сил СССР только потому, что двум алкашам с большими звездами на погонах спирта для полного «ужора» не хватило?»
Начальник связи взглядом сопровождал перемещения Вадима по кабинету. Начальник отдела кадров, что-то пытался произнести и даже поднял руку в направлении капитана, но прозвучало что-то непонятное и, видать, тяжела рука была. Конечность рухнула на колени, а вместе с нею голова на грудь. Перов молча поставил перед ними очередную бутылку спирта. Из закуски на столе оставались половинка куска сала, что прапорщик дал, и полбуханки черного хлеба. «Так вот почему они так много выпили, – подумал Вадим, – сало с луком позволяют пить практически бесконечно».
Придя домой, улегшись в постель, Перов не успел заснуть. Снова раздался стук во входную дверь. За дверями вновь стоял солдат-писарь отдела кадров, и опять он произнес: «Товарищ капитан, вас вызывает начальник связи». Капитан ничего не сказал солдату, но внутри его охватило бешенство: «Вонючий кацап! Невероятно! Они две бутылки спирта выжрали, не считая водки. Не поеду я ни на какие склады. Пусть эта дивизия вообще останется без связи на предстоящих учениях. Я не виноват. Я сделал все, что мог». Вадим сунул ключи от сейфа солдату в руку и буркнул: «Передай начальнику». Солдат отвернул лицо и как-то хитро улыбнулся. У капитана, имевшего восьмилетний опыт командования солдатами, внутри шевельнулось какое-то подозрение, но он подавил его в себе. Запомните, читатель, этот момент, т.е. момент вручения ключей солдату. Это и был тот самый рубеж крутого поворота судьбы капитана.
Утром Вадим проснулся не в 4 часа, как планировал, а в 6. За окном ветер стал значительно меньше, и снегопад прекратился. «Надо ехать, – подумал Перов, – три бутылки – это мало, конечно, но хоть что-то…».
Перов своим ключом открыл кабинет. В нос сразу ударил резкий запах нечистот. Картина, что представилась Вадиму, была уж очень впечатляющей. Два подполковника спали на полу в грязи, в собственных нечистотах, в самых, что ни есть, неудобных позах. Один из них, тот, что по кадрам, громко храпел и надувал ртом большие пузыри. Вадим медленно переводил взгляд с одного места на другое и поражался хаосу со следами мощного погрома. Столы, стулья перевернуты, все стеклянное разбито, даже плафон светильника на потолке. Когда он увидел свой сейф, то, не осознавая, что он делает, схватился за голову руками и закричал: «А–а-а-а-а-а!!!». Сейф был открыт. Документы, слава провидению, были на месте, но спирт… исчез.
Капитан разбудил солдата-писаря, который спал в соседнем кабинете отдела кадров, сказал ему, чтобы тот занялся наведением порядка в кабинете у связистов, и бросился бегом на узел связи за солдатами. Надо было до прихода на службу офицеров штаба дивизии где-то спрятать подполковников подальше от глаз начальства.
В аккумуляторной узла, поверх приборов, накрытых досками, постелили плащ-палатки и с трудом подняли на них грузные тела подполковников. О том, чтобы ехать на склады, уже не могло быть и речи. Весь день капитану пришлось просидеть в кабинете и отвечать на звонки. На вопрос начальства «Где начальник связи?» Перов уверенно отвечал: «В войсках». К наведению порядка в кабинете Вадим привлек рядовую Ганю. Она терла столы тряпкой, очищала от пыли сейфы, стирала со стен какие-то пятна, но до конца ликвидировать последствия погрома так и не удалось. Вадим вынужден был завесить стены планами связи, картами и наглядными учебными пособиями. После того, как Ганя стала приставать к Перову с одним и тем же вопросом «Капитане, мабудь, вы знаете, де мий чоловик и чого це його в ночи не було вдома?», он ответил ей, что ее муж выполняет важное секретное задание командования, и отправил ее на узел. Был момент, когда в кабинет зашел начальник штаба дивизии. Капитан резво отрапортовал последнему, о том, что отдел связи 29-й мотострелковой дивизии усиленно готовится к учениям, и офицеры отдела находятся в войсках.
Вечером Перов присутствовал вместо начальника связи на совещании в связи с предстоящими большими учениями. В классе для подготовки офицеров сидели заместители комдива, начальники родов войск и служб дивизии. За большим столом перед собравшимися сидели командир дивизии, начальник штаба и начальник политотдела, и мог ли кто знать тогда, что командир дивизии через 10 лет будет занимать должность начальника генерального штаба Вооруженных Сил Украины. Начальник штаба дивизии (кривоногий кавказец) станет озверевшим террористом-вахабитом. Во время первой чеченской войны в 1994 году он будет помощником у Масхадова и перед тем, как нажать на спусковой крючок, будет фанатично орать «Аллах Акбар», а пока он был полковником Советской Армии. В своей речи он отметил, что только дивизионные связисты готовятся к учениям, остальные неизвестно, что себе думают.
Перов, в конце концов, уже ночью пришел домой. Устал и потому сразу после ужина улегся спать с мыслью, что в эту ночь его уже не поднимут, ведь спирта нет, и его начальник крепко спит. Не тут-то было! Ночью ближе к утру его разбудил телефонный звонок. Дежурный по штабу, лейтенант–финансист из студентов, как-то по граждански, что изрядно раздражало, настоятельно рекомендовал капитану прийти в штаб, и что это в его интересах.
В комнате дежурного по штабу на полу лицом вниз лежал солдат.
– Лейтенант, ты чего меня вызвал? – обращаясь к финансисту, вопрошал Вадим, – я свое солдатами уже откомандовал.
– Это писарь отдела кадров, я звонил его начальнику домой, но его дома не оказалось. Его жена Ганя сказала, чтобы я вызвал Вас, – отвечал финансист, поправляя очки на носу и шапку, которая была явно велика и нахлобучена до ушей и ниже.
«Теперь понятно, куда делся спирт, что не допили начальники», – догадался Перов. А еще он подумал, что штабная общественность дала Гане кличку по ее же имени.
В дежурке зазвонил телефон, и все тот же лейтенант-дежурный передал трубку капитану. Говорила Ганя: «Капитане, я вас молю. Сховайте кудысь цего байстрюка, бо мий чоловик буде маты велыки неприемности».
«Кадры в Советской Армии решают все, даже посредством свих жен», – подумал Вадим и с помощью все тех же солдат с узла связи затащил писаря туда же в аккумуляторную и разместил последнего рядом с его начальником, на досках, что настелены были поверх аккумуляторов.
Утром, Перов открыл аккумуляторную. Подполковники уже сидели, свесив ноги с досок. Вадим обратил внимание, что воды в графине, что он предусмотрительно оставил полным, нет. Вчера 10-ти литровый бутыль в углу был наполнен до половины щелочным раствором (электролит), а сейчас он полный, и жидкость внутри мутноватая. Вадим простодушно, без задней мысли, спросил: «Товарищ подполковник, вы зачем в электролит написали?». Товарищ подполковник поднял на Перова свои мутно-свинцовые глаза и спросил: «Принес?»
– Да, принес, – отвечал капитан, думая о том, где теперь взять электролит, ведь на склады он не поехал. Из портфеля он извлек бутылку водки, два стакана и небольшую луковицу. Разлил водку по стаканам, всю до последней капли и протянул стаканы подполковникам. Когда в кино показывают, как у алкашей трясутся руки с похмелья и цокает об зубы стакан – это правда! Выпив залпом, не отрываясь, стакан водки, они только понюхали лук и тут же улеглись снова спать. Только кадровик спросил, показывая на спящего солдата: «А этот что здесь делает»? На что Перов, усмехаясь, ответил: «Вас охраняет».
Вечером перед уходом домой капитан разбудил всех. Прежде, чем подполковники пошли по домам, Перов доложил им легенды, которые он вынужден был сообщить их женам по поводу их отсутствия дома. «Вы, товарищ подполковник, – обращался он к кадровику, – выполняли важное секретное задание командования. А Вы были в войсках, занимались подготовкой к учениям, – сказал он связисту. И уже, уходя, добавил, – не перепутайте, пожалуйста».
Солдата проводил в казарму комендантской роты. Тот по дороге настойчиво просил капитана не рассказывать о его похождениях его начальнику. Вадим, ничего не говоря, отмахивался от солдата, как от назойливой мухи. Уже расставаясь с писарем, Перов сказал: «Ты у меня из сейфа спирт спер, я из-за тебя на склады не поехал, и ты еще что-то мнишь из себя»? На что тот ответил и весьма эмоционально: «Так что мне теперь до конца службы в караулах мотострелком в линейном полку гнить»? Все бы ничего, да он еще и заплакал. Парень очень не хотел покидать теплое местечко писаря штабного и готов был ради этого на многое.

4.
День открытого рта

Зима в Приморском крае всегда мерзкая. Все время дуют ветры, воздух влажный, и потому ветер очень жесткий, пронизывающий или, как говорили там, «колючий». Пословица «Бог создал рай, а черт – Приморский край» почти каждодневно находила свое подтверждение. Но этот зимний день был редким исключением. Сияло солнце, пушистый снег искрился в его лучах и весело скрипел под валенками. Ветра не было, и мороз около 20 градусов действовал на всех как-то веселяще. Хотелось смеяться, снежками кидаться. Капитан Перов, одетый в полушубок из овечьей кожи, ватные штаны, в шапке натянутой на уши, энергично шагал на свой склад. Туда прибыла машина из армейских складов и привезла все необходимое для подразделений связи дивизии на предстоящих учениях. Возле склада из кабины ЗИЛа вылезли два прапорщика и на перебой стали резко высказывать Перову претензии по поводу его неприбытия к ним по графику для получения имущества. Что-то они говорили про гору и Магомеда и очень толсто намекали на спирт, который капитан должен был привезти им. Вадим уже было открыл рот, чтобы ответить прапорщикам, как сзади капитана внезапно прозвучало: «Капитан, не отвечать». Перов обернулся и увидел начальника связи. От удивления он смог произнести только: «Э-э-э-э». Подполковник отвел в сторону от Перова глаза и тихо произнес: «Небось, думаешь, что я только водку пить могу»? Вадим так не думал и хотел возразить, но не успел. Подполковник усмехнулся и сказал: «Если бы на моем месте стояла рядовая Ганя, то она бы сказала, чтобы ты закрыл «свою ротяку». Спирта этим пройдохам не давай. Потом доложишь, что принял».
С точки зрения войскового связиста, прапорщики привезли воистину большое богатство, по сравнению с которым сокровища сорока разбойников из известной сказки про Али-Бабу – тьфу, ничто. В кузове ЗИЛа лежали четыре новенькие танковые радиостанции, антенны, запчасти россыпью и блоками, лампы, транзисторы, изолента, аккумуляторы и электролит к ним, ремкомплекты, батареи для полевых телефонов и пр. Конечно же, прапорщики везли все это богатство в надежде получить спирт, который Перов должен был привезти и не привез. В планы Перова не входило портить отношения с начальниками складов (прапорщиками). Капитан знал, что к этим ребятам придется обратиться еще ни раз, и не дать им спирта…
Вадим попросил прапорщиков подождать. Он шел, думал и гадал: «Где взять спирт?» Где только можно, он уже одолжил. Капитан не мог знать, что открывать «ротяку» от удивления в этот необычный день ему придется еще не раз.
По коридору штаба навстречу Вадиму шла рядовая Ганя. Было заметно, что идет она как-то энергично, лицо светится, и ее огромные груди выдвинуты вперед более, чем обычно. Приближаясь к Вадиму, она расставила руки с явным намерением обнять последнего. «Капитане, моя Галя выходит замиж», – почти пропела Ганя.
– Так она же несовершеннолетняя…
– Ну, тай и що? Вы бачили, яки в неи стегна?
– А как же школа?
– Та навищо ей та школа, якщо вона замиж за военного выходе?
– Какого военного?
– Та Игорь, що в мого чоловика писарь – немного помолчав, Ганя добавила, – гарный хлопець.
Вадим очередной раз за этот день раскрыл от удивления рот. Бывает, когда человек сперва говорит, только потом думает. У капитана вырвалось: «Этот байстрюк, как вы изволили сказать несколько дней назад, спер у меня из сейфа спирт, и теперь мне нечего дать прапорщикам, что ждут меня у склада. Я иду трясти вашего новоиспеченного зятька в надежде, что осталась хоть одна бутылка». Ганя сузила глаза и молчала. Перов для себя отметил, что он наблюдает нечто уникальное – Ганя думает.
– Скильки спирту вин потягнув?
– Десять бутылок, – брякнул Вадим, не думая.
– Капитане, мабудь, брешешь?
Перов неожиданно для себя и Гани улыбнулся. Именно муж Гани часто повторял пословицу «Если в Армии не наврешь, то никак не проживешь».
Ганя хлопнула капитана по погону на полушубке, схватила за ремень портупеи и резко притянула Вадима к себе. Перов тогда понял, зачем у Гани такие большие груди – это чтоб смягчать столкновение тел. Между тем Ганя, приблизившись губами к уху Вадима, резко и довольно громко высказывала: «Слухай мене, капитане. Я николы слово «байстрюк» не казала. И то раз! Друге. Кажи зараз, що Игорь – гарный хлопець». Перов так и сказал: «Гарный». Ганя продолжала: «Якщо ты десь чого брякнешь – я тебе вбью, а поки ходь до кабинету та чекай мене».
Уже в кабинете капитан подумал, что Ганя, не то, что убить может. Она при необходимости, решая проблемы своей семьи, задействует всю боевую мощь дивизии, в том числе и ядерную.
В комнате отдела связи над планом связи трудился начальник связи. Трезвый.
– Ты куда дел спирт? Ведь мы не могли все шесть бутылок выпить? – спокойно спрашивал подполковник, не прерывая своей работы над картой, в которой он чертил фломастерами разных цветов какие-то линии. Капитан напряженно молчал. С одной стороны, он уважал подполковника и не мог врать последнему, а с другой стороны, он уже пообещал Гане молчать. Она же и спасла его от дальнейших расспросов.
В кабинет открылась дверь, и в образовавшемся проеме показалось круглое личико Гани. Та, не обращая внимания на начальника, сказала: «Капитане, ходь до коридору». Перов в отличие от Гани не мог не обращать внимания на начальника, у него не было мужа – начальника отдела кадров, и потому он спросил: «Товарищ подполковник, разрешите выйти»? Тот, не отрываясь от работы с картой, коротко сказал: «Выйди». В коридоре Ганя быстро-быстро затараторила в свойственной только ей манере: «В службе тыла е отдел ГСМ, знайдеш старшого лейтенанта Марченко. Вин усе знае и тебе чекае. Ходь».
Перов хорошо знал Марченко. После окончания химфака какого-то Сибирского вуза его призвали на два года в армию офицером. Марченко не умел стрелять, не знал уставов, не умел носить форму, был очень худ и, желая как-то не выделяться из-за высокого роста, горбился. Имея спокойный характер и будучи от природы неразговорчивым, он кисло улыбался, когда к нему обращались. Нормальные офицеры относились к Марченко снисходительно (что возьмешь со студента?), а некоторые презрительно. Перов был единственным, к кому он относился с доверием и мог нормально общаться. Вадим несколько раз вступился за Марченко, когда его уж очень доставали на партсобраниях политработники за неуспевание в политической подготовке. Был случай, когда Марченко на вопрос «В чем суть политики КПСС и правительства в период перестройки?» простодушно ответил: «Горбачев перестал строить маленькие дома и строит большие». Все смеялись, и Перов вначале тоже. Но когда Марченко стали доставать за якобы издевательское отношение к политике партии, недостойное коммуниста и офицера, Перов выступил и сказал, что мнение коммуниста Марченко тоже имеет право на существование, и оно не противоречит политике партии.
Вадим, войдя в комнату отдела ГСМ, очередной раз за этот день раскрыл от удивления рот. Перед ним стоял высокий, статный, подтянутый офицер. У него были широко раскрытые глаза, и они искрились. На лице была радостная улыбка. Перов с некоторым трудом узнал в стоящем перед ним старшего лейтенанта Марченко. От последнего исходили лучи святости. Только нимба не хватало. Столь разительная перемена во внешности еще недавнего студента не могла не удивить капитана. Марченко протянул руки к Перову со словами: «Вадим, дай я тебя обниму. Ты первым узнаешь большую радость. Мне досрочно будет присвоено воинское звание «капитан». Только что мне об этом сообщила Ганя».
Перов не успел закрыть рот от удивления, увидев Марченко, как вынужден был раскрыть его еще больше. Независимо от воли Перова кольнула мысль о том, что этот дохлый студент получит капитана без особого труда через 3 года службы, не проходя мук обучения в военном училище, а Вадиму до капитана 8 долгих лет командиром взвода пришлось пахать. Вадим поздравил Марченко и спросил: «А Ганя больше ничего не говорила?» Марченко задумался и через некоторое время, стукнув себя по лбу ладошкой, произнес: «А помню, что-то про спирт говорила, но я забыл, сколько надо. Слушай, Вадим, забери всю канистру, чтоб не ошибиться». У капитана очередной раз за этот день отвисла челюсть. Перов нес домой не просто канистру. Он с трудом тащил сорок бутылок спирта-ректификата, чистейшего, 96 градусов, 50 бутылок в пересчете на водку. Невероятное богатство, внезапно свалившееся на капитана, и без употребления оного во внутрь уже пьянило его.

Прапорщикам с армейских складов Перов дал две бутылки по пол-литра и при этом сказал, что с трудом нашел, последние от сердца отрывает. Те и этому были рады. На обратном пути со складов он зашел в столовую батальона связи, и все тот же прапорщик-продовольственник за маленький шкалик спирта отвалил ему с десяток банок рыбных консервов, домашнего сала весьма приличный шмат, лука, чеснока и еще чего-то. Понимаете, в стране разворачивалась противоалкогольная кампания, и спирт ценился все больше и больше. В комнате отдела связи начальник по-прежнему трудился над картой, готовясь к учениям. «Перов, так где все-таки спирт, ведь мы тогда с Богданом Ивановичем (начальник отдела кадров) только две бутылки осилили?» – в очередной раз спрашивал подполковник. Со словами: «Да вот они, – Вадим поставил на стол две бутылки спирта и портфель с закусью. – А еще две я отдал прапорщикам с армейских складов», – добавил Вадим, внутренне немного опасаясь, ведь он, несмотря на прямой приказ подполковника, все-таки ослушался последнего и дал прапорщикам спирт.
– Ну, и правильно сделал. У меня тоже сдвиг по фазе бывает, – признался подполковник. – Ты вот что, капитан, позови сюда Богдан Ивановича и присоединяйся к нам, – продолжал начальник связи. По бытующим тогда армейским меркам, Вадиму было оказана большая честь и высокое доверие. Спирт пили неразведенный и выпили легко обе бутылки.
Наступил момент, когда капитану очередной раз пришлось в этот удивительный день рот открыть. Перов с изумлением узнал, что друзья-подполковники в свободное время занимаются охотой на зверей. Но не только охотой они занимались. У них было увлечение (хобби). Эти, на первый взгляд, пьяницы шкуры зверей, добытых на охоте, сами выделывали и, что более всего удивило Перова, сами шили из выделанных шкур меховые шапки, воротники, варежки, муфты для женщин и даже жилеты. О том, что они этим занимаются, не знали даже жены. Под зданием штаба батальона связи был подвал, где они частенько по выходным прятались и с удовольствием трудились над шкурами. Знал об этом только командир батальона и тот самый прапорщик-продовольственник, что «закусь» давал.
Подполковники со смехом рассказали, как Богдан Иванович вроде как из командировки привез жене соболиный воротник, а потом подарил ей шапку из шкуры бродячей собаки, которую он так хорошо выделал, что позволило сказать Гане, что это изделие сшито из африканского рыжего песца. Ну, очень редкого зверя, и что он в командировке за шапку 400 рублей отвалил. Он даже бирку пришил, которую отодрал от какого-то заводского изделия.
Больше в этот день Перову не пришлось рот открывать. Добравшись домой и ложась спать, Вадим подумал, что этот день запомнится ему как «день открытого рта».

5.
Кадры решают все

Весна в Приморском крае всегда затяжная, а начало марта – это всегда продолжение зимы. Но все-таки не так сильно дуют ветра, и уже солнце светит немного иначе, и вообще, становится как-то веселей хотя бы потому, что по утрам, когда дует несильный ветер, слышно, как птицы поют.
Радость в душе Перова была не только потому, что птички запели. День назад закончились большие учения, в которых дивизия принимала участие в полном объеме. Дивизия и отступала, и контратаковала, и наступала, выполняя ближайшие и последующие задачи. Обычно связистов вообще, и на учениях в частности, не замечают при наличии связи и уж очень хорошо замечают, если связи нет. На прошедших учениях связистов не заметили и, это радовало.
В этот день капитан надел новые хромовые сапоги. Перед тем, как их одеть, он полировал последние до зеркального блеска и не без оснований считал, что немногие могут добиться такого эффекта. По территории, что примыкает к зданию штаба дивизии, шел военный в сапогах, и они тоже блестели, как у Вадима. Военный шел навстречу и был далеко, кто это был, не понятно, но блеск сапог был заметен издалека. Перов не удивился, он огорчился. Кто-то умел чистить сапоги не хуже, а может, даже лучше. По мере приближения все более понятно становилось, кто это. Вот стали видны знаки различия на погонах. Это был прапорщик. Фуражка. Фуражка у прапорщика была необыкновенная. Она бала огромной. Морской покрой, тулья задрана, как у латиноамериканского генерала в советских карикатурах. И вообще, это был не прапорщик, а какой-то сплошной выпендреж, начиная с фуражки, блестящих пуговиц, пряжек ремня, портупеи и заканчивая сапогами. Прапорщик лихо взметнул руку к фуражке, отдавая воинскую честь капитану. Перов тоже козырнул прапорщику, и только, когда тот прошел уже, Вадима как что-то подбросило. Перов даже остановился и обернулся, глядя вслед бодро шагающему прапорщику.
Начальник связи в кабинете был тоже в приподнятом настроении, довольный тем, что на этих учениях связистов хоть и ругали, но не очень, и даже никого не наказали.
– Товарищ подполковник, вы видели писаря отдела кадров? – обратился к начальнику Вадим сразу, как вошел в отдел.
– Видел. Ну и что? – отвечал начальник.
– Так на нем погоны прапорщика, – молвил Перов.
– Ну и что? Приказом по дивизии Богдан Иванович открыл школу прапорщиков при дивизии, обучил и выпустил одного прапорщика по ускоренному курсу в связи с военными действиями и опять же приказом командира дивизии школу закрыл, – пояснил начальник.
– Так военных действий не было.
– Дурак ты, хоть и капитан. Кадровики на учениях тоже учатся, вот и открыли школу учебно, – толковал подполковник.
– Так прапорщик-то получился не учебный, а настоящий, и нельзя ли открыть учебно какую-нибудь майорскую школу? – продолжал Вадим.
– Теоретически возможно, но тебе, капитан, надо тестя начальника отдела кадров заиметь, – сказал подполковник, и они вместе засмеялись. У Вадима мелькнула мысль, что раньше за «дурака» он бы ответил резко, а может, и ударил бы, а тут ничего, как так и надо, и ощущение такое, будто мама по голове, любя, погладила и сказала: «Дурашка».
Вечером начальник связи пригласил капитана пройти с ним в подвал под зданием штаба батальона связи. Там к удивлению Перова уже был накрыт стол. Вадим удивился не тому, что стол накрыт, а тому, что накрывал его не он, как это было до сих пор.
«Антон Николаевич, – обратился к начальнику связи Перов, – это кто лишил меня почетной обязанности спирт таскать, закусь добывать и стол гвардейцам накрывать?» В темном дальнем углу что-то зашевелилось, заскрипело. Похоже, кто-то поднимался с солдатской кровати. Только у нее может быть такой скрип. Этот кто-то голосом Богдан Ивановича произнес: «Похоже, Перов, ты от волнения в рифму заговорил. Отныне, капитан, тебе не придется больше стол накрывать, ты переводишься в категорию царей, теперь прапорщик будет…» Тем временем из другого угла из темени вышел прапорщик, тот самый продовольственник, что всегда «закусь» давал. Фамилия его была такая же, как и имя, и отчество, и кличка: «Кузьмич». Вадим, перебивая начальника отдела кадров, воскликнул: «А теперь это будет Кузьмич?» На что Кузьмич ответил:
– Нам, царям, знаете, как тяжело жить первые 100 лет? И потому не царское это дело столы накрывать.
– Капитан, не перебивай старших царей, – продолжал свою речь Богдан Иванович, – накрывать стол теперь будет прапорщик вот этот…, – с этими словами он на свет вытолкнул того самого прапорщика, что утром огорчил Перова блеском своих сапог. Это был Игорь, тот самый писарь отдела кадров.
Как того требуют сложившиеся армейские обычаи и традиции, Игорь выставлялся по случаю присвоения воинского звания прапорщика. Стол, конечно же, ломился от дальневосточных продуктов: там был лосось вареный, жареный и соленый, было много красной икры, уж не говоря о свиных отбивных, голубцах, салате «Оливье» и пр. Ганя и ее дочь уж очень хорошо постарались. Давно Перов так вкусно не пил и не ел.
Шли дни. Становилось все теплее и теплее. Лед на озере Ханка вздыбился. Воробьи по утрам чирикали все громче и громче. Почки на деревьях круто набрякли. Капитан уже чаще надевал плащ, а не шинель.
Поскольку дивизия была мотострелковая, то всем офицерам поголовно, не зависимо от военной специальности, нужно было уметь обращаться с оружием в танке и в БМП (боевая машина пехоты). Раз в полгода штабных офицеров вывозили на Сергеевский полигон, где давали им возможность «побабахать». Там капитан увидел, как из башенного люка на танке вылезает в черном танковом комбинезоне младший лейтенант. В Советской Армии в некотором роде это была редкостью. «Это кто?» – простодушно спросил Вадим у командира танковой роты, что предоставлял свои танки для упражнений. «Это тестюшка зятьку на погон звездочку «плюнул», – отвечал танкист. И только тогда Перов узнал в чумазом пареньке того самого Игоря, что был писарем в отделе кадров дивизии.
Перов подумал, что если Игорь будет получать очередные звания в том же темпе, то у него есть шанс обогнать Наполеона, который получил «генерала» в 26 лет.
И снова в подвале, что под штабом батальона связи было выставление писаря отдела кадров дивизии по случаю присвоения оному воинского звания младшего лейтенанта. Снова горбуша вареная, пареная и жареная. Только вот крученики из мяса, внутри с орехами и грибами, приправленные какими-то неведомыми травками были, ну, уж очень вкусными. Ганя воистину в этом плане была волшебницей. Перов под водочку, сам того не замечая, съел все крученики. Начальник связи, который не успел съесть ни одного крученика, разводя руками, вопрошал: «Капитан, ты что, все слопал? У тебя не челюсти – молотилка. Чем теперь царям закусывать водку?» Вадим был смущен, но не растерялся и ответил, что царям хорошо для закуси красная икорка сойдет, что весьма в большом количестве пребывала на столе. Подполковник продолжал обвинять Вадима в обжорстве, утверждая, что он давно этот грешок за ним заметил. Перов, как мог, оправдывался, отвергая все обвинения. Только через какое-то время они заметили, что находятся в центре внимания участников обмытия и последние потешаются над ними. Богдан Иванович, желая как-то уладить конфликт, сказал вновь испеченному младшему офицеру, чтобы тот принес еще одну тарелку кручеников. После испития очередной рюмки водки, забываясь, Перов тянулся вилкой к тарелке, но каждый раз Антон Иванович бил по руке Вадима вилкой, не давая взять лакомый крученик, и приходилось капитану закусывать высококачественной красной икрой, но такой противной.

6.
Германское счастье

В те времена высшим счастьем офицера сухопутных войск Советской Армии было послужить в Германии. Многие, кто там побывал, снова и снова пытались всеми путями туда попасть. И такие случаи были. Перов был твердо уверен, что ему «германское счастье» не светит, и потому, в отличие от других, в этом отношении чувствовал себя спокойно. Вадим наверняка знал, что его даже в европейскую часть СССР не пустят. В этом были свои преимущества. Каждый год денежное содержание у него увеличивалось на 15% и уже достигло довольно больших размеров. Был еще очень большой продовольственный паек с мясом, рыбой и картошкой, и это значительно облегчало жизнь. Перов получил квартиру, съездил в отпуск на родину в европейскую часть Союза и собирался служить в Камень-Рыбальской дивизии до пенсии.
Начальник связи по-прежнему к Вадиму относился ровно хорошо, но строг был. Дивизионный кадровик, встречая капитана, обязательно рассказывал что-то смешное. Последняя история была о том, как Богдан Иванович при тайном содействии Антона Николаевича продал жене зампотеха дивизии шапку и воротник из собаки, выдавали оные за изделия из шкуры африканской лисы. Они не постеснялись солгать бедной женщине, что через третьи руки удалось эти изделия купить во Владивостоке, в магазине «Березка» по большому «блату». Жена зампотеха купила за 500 рублей шапку и воротник из собачьей шкуры и была настолько благодарна, что еще и бутылку конька выставила, несмотря на прямой запрет пьянства начальником политотдела в связи антиалкогольной кампанией. В те времена коньяк был большим дефицитом.
Встречая Игоря, Перов приветливо улыбался и здоровался с ним за руку. Но не все офицеры поступали с Игорем как Вадим. Многие с ним не здоровались и даже не разговаривали, считая, что по сути своей он был и остается солдатом, а звездочки на погонах – это блажь дивизионного кадровика.
Был вечер, и Перов пришел домой. Вадим снял верхнюю одежду, но еще не ужинал. Во входную дверь кто-то постучал. Каково же было удивление Перова, когда за дверями он увидел Игоря с женой. Галя похудела и превратилась в очень даже симпатичную «пышечку». На ее свежем девичьем лице была открытая приветливая улыбка, в руках она держала торт. За ней стоял Игорь в парадной форме. Лицо его было серьезным и как бы умоляющим. В руках он держал бутылку коньяка. Через мгновение Вадим все понял: Игорю надо было блеснуть перед Галей своими знакомствами не только среди солдат, но и среди офицеров.
– Здравствуйте, здравствуйте! Проходите, проходите! – расшаркался перед юной красавицей капитан. – Спрячь бутылку. Заложат,– прошипел на ухо Игорю Вадим. Антиалкогольная кампания набирала обороты и начала принимать уродливые формы. Употреблять спиртное нельзя было даже дома.
Пока женщины возились на кухне, между мужчинами состоялся диалог:
– Товарищ капитан, – обратился Игорь к Вадиму, – простите меня, пожалуйста. Галина меня дободала, говорит, что из офицеров никто со мной общаться не хочет.
– Ты хотя бы предупредил, – отвечал Перов. – Ты что, так и нес бутылку открыто в руках?
– Да. А что?
– Ты идиот, нас наверняка политработники заложат начальнику политотдела.
– И что теперь делать?
– Да ничего. Отрицай все и говори, что в руках была бутылка с подсолнечным маслом, а я подтвержу, и Ганя пусть подтвердит, и особенно – Богдан Иванович.
Посидели хорошо. От одной бутылки коньяка пьяными не были, но зато было весело. Девчата тихонько ворковали о чем-то своем. Перов вспоминал курьезные случаи во время службы в зенитно-ракетной бригаде. Пришло время расставаться, гости стали благодарить за гостеприимство. Внезапно Игорь спросил у Вадима, хотелось бы ему служить в Германии? Вадим в ответ рассмеялся и сказал, что ему это точно не грозит. На что писарь отдела кадров дивизии ответил: «От вас важно желание. Остальное – не ваши проблемы».
Утром следующего дня Вадим и Игорь оказались «на ковре» в кабинете начальника политотдела. Он подходил близко к офицерам и орал в лицо о том, что во вверенной ему дивизии он не допустит алкоголизма и пьянства. И капитан, и писарь-кадровик дружно утверждали, что в бутылке было масло, а парадная форма у Игоря – ну, надо же когда-нибудь ее носить! Через некоторое время в кабинете присутствовали рядовая Ганя, Богдан Иванович и даже беременная школьница Галя прибежала подтвердить, что в злосчастной бутылке было масло, и она сама его туда заливала.
– Так кто заливал масло в бутылку? – грозно гудел политический полковник, – вы, рядовая Ганя, или вы, школьница Галя? Он так и говорил «рядовая Ганя», думая, что это ее фамилия.
– Мы вместе заливали, – нашлась Ганя.
Но приговор начальника политотдела был суров. Рассмотреть персональное дело коммунистов-офицеров на партийном собрании штаба дивизии. А персональные дела комсомольцев Игоря и Гали рассмотреть в комсомольских организациях, соответственно в штабной и в гарнизонной школе, а про Ганю он ничего не сказал, наверное, потому, что она не была ни коммунисткой, ни комсомолкой.
Приходя утром на службу, Перов краем глаза стал замечать на столе начальника бумаги, которые касались его. Когда начальника куда-то вызвали, Вадим успел почитать служебную характеристику на себя, и по содержанию она вполне могла подойти для кандидата в космонавты. И вообще, он стал замечать вокруг себя какое-то шевеление. В один из дней в коридоре штаба его встретил секретарь парткомиссии. Он остановил капитана. Вадим подумал: «Вот оно. Сейчас он скажет, когда прибыть на парткомиссию из-за того злополучного коньяка, что Игорь притащил», и потому внутренне приготовился слушать что-то неприятное. Но неожиданно для Перова секретарь парткомиссии заговорил совершенно о другом: «Так, Перов, в Германию едешь? Я там служил, это благословенная страна». Капитан перебил вопросом секретаря: «Какая Германия, откуда вы взяли?» Секретарь парткомиссии, почему-
Перов старался служить хорошо, и у него это получалось. Порой Вадим задумывался о том, что не очень ли он старается, ведь однажды он уже старался и помнил, что из этого получилось.

Был момент, когда в связи с напряженной обстановкой на границе (китайцы снова воевали с Вьетнамом) дивизия была приведена в полную боевую готовность. И если в прошлый раз (в 1979 году, когда Китай вторгся во Вьетнам), китайцы отодвинули свои войска от границы с СССР на 3 километра и более, чтобы не входить в боевой контакт с Советской Армией, то в этот раз китайские войска, наоборот, понастроили укреплений вдоль границы и нашпиговали их танками артиллерией и пр.

Мотострелковые, танковый и артиллерийский полки диви-зии стали выдвигаться к границе. Дивизия была усилена вер-толетной эскадрильей для авиационной огневой поддержки, аэ-родромом, которой находился в тайге, и его месторасположе-ние было засекречено. Связь с эскадрильей была только по радиотелеграфу (морзянка).

Кодировщики работали медленно, и оперативность управления боевыми действиями вертолетов была крайне невысокой. Командир дивизии требовал прямую засекреченную телефонную связь с командиром эскадрильи. Он шевелил своими усищами, как таракан, и гневно высказывал начальнику связи: «Вы понимаете, подполковник, что только при наличии оперативного управления огнем вертолетов можно добиться высокой эффективности их применения, уж не говоря про фактор времени. Я требую связи в течение часа. В противном случае я лично с вас погоны сорву и отдам под трибунал».
– Средства связи авиаторов не совместимы по техническим параметрам с нашими, товарищ полковник, – тихо, но твердо высказывал главный дивизионный связист, кроме того, все боятся на карте показать местоположение аэродрома, де мол, засекречено все.
– Начальник штаба, – заорал комдив, – я больше слышать не хочу о технических тонкостях обеспечения командования дивизии возможностью управления войсками. ВСЕ!

Вот это «ВСЕ» было произнесено громко, с компрессией и сопровождалось сильным ударом кулака комдива по столу. Все, кто был в большой штабной палатке, повернулись в сторону комдива и тревожно на него смотрели. Гнев комдива можно было понять – в любой момент со штаба армии мог прийти приказ о пересечении китайской границы, и тогда без огневой поддержки вертолетов штурм полками дивизии китайских укреплений может очень дорого обойтись 29-й мотострелковой дивизии, и много-много звезд упадет с погон, уж не говоря про головы с плеч.

Перов находился там же, в большой штабной палатке, и исполнял обязанности дежурного по связи. Проще сказать, он трубки подавал комдиву, начальнику штаба, начальникам служб и родов войск, офицерам оперативного отдела. Они все на больших столах карты отрабатывали. Перед Перовым был стол, на котором стояло семь полевых телефонов, и только Перов понимал, какой телефон надо трогать в тех или иных случаях, какой из них с засекреченной связью, а какой – простой, без засекречивания, но зато связь по нему проводная, и провод проложен по контролируемой территории.
Вадим видел беспокойство комдива, внутренне сочувствовал начальнику связи, вместе с другими офицерами возмущался явной несправедливости, ведь связь должны были обеспечивать авиаторы согласно наставлению по связи, но у них, видите ли, нет ни средств, ни сил, и по договоренности между большими начальниками в этот раз связь должны обеспечить дивизионные связисты. Благодаря деятельности капитана войска дивизии были надежно укомплектованы штатными средствами связи, они были исправны, обслужены. Вадим был рад, что ему не приходится, как другим офицерам-связистам, обеспечивать реальную связь и иметь большие неприятности в случае ее отсутствия. Он заранее не завидовал тому офицеру, что будет обеспечивать связь с эскадрильей.
На столе у Вадима зазвонил телефон прямой связи со штабом армии. Из трубки такой же офицер-связист, как и Перов, скороговоркой выпалил: «Комдива к аппарату. Будет говорить командующий». Минуту полковник слушал молча, потом вытянулся и сдавленным голосом произнес: «Есть». Комдив бросил трубку капитану, обернулся лицом к офицерам в палатке и громко закричал: «Начальник артиллерии! – и уже тише продолжил, – армейские разведчики в квадрате 34-7 засекли сосредоточение большого количества танков противника». Начальник артиллерии тут же склонился над картой. «Да, с нашей стороны границы там широкий распадок между сопками. Танки вполне могут по нему лавиной допереть до равнины, и тогда нам будет плохо, ну, очень плохо», – произнеся это, начальник артиллерии дивизии несколько секунд тревожно смотрел на комдива, после чего буквально выпалил: «Товарищ полковник, надо туда послать истребительно-противотанковый дивизион. Он часа на два задержит продвижение танков, а там вертолеты подмогут или армейская авиация…».
– Он туда не пройдет напрямую, а по окружной дороге будет плестись больше суток, – негромко вымолвил комдив.
– Там есть просека. Если с инженерного батальона им дать БАТ, то за полтора часа проскочат, – отвечал начальник артиллерии дивизии.
– Что, у нас есть выбор? Начальник инженерной службы…, – комдив не успел закончить фразу. Бравый подполковник оторвался от карты и, перебивая комдива, скороговоркой протараторил: «Я все слышал. Задача командиру инженерного батальона о выделении БАТа с опытным экипажем поставлена».
Начальник артиллерии, склонившись над картой, в трубку полевого телефона ставил задачу командиру противотанкового дивизиона. Он отрывисто рявкал на своем артиллерийском языке про какие-то квадраты, про БК, который должен быть один, про тыл, который он должен бросить… Под ногами земля задрожала, и послышался мощный рев дизельного мотора. Перова подменили, и он вышел из палатки покурить. Мимо довольно резво на гусеницах катилась огромная машина с бульдозерной лопатой впереди. «Это БАТ попер просеку утюжит», – отметил про себя Вадим. Прошло-то всего несколько минут. Ну, уж очень быстро среагировал командир инженерного батальона. Не успел Перов докурить сигарету, как увидел ГАЗ-66 с двухкубовой цистерной, что догонял БАТ. «Конечно, этой громобойной машине много солярки надо», – отметил про себя Перов.

7.
Связь – нервы армии

К Вадиму подошел солдат, отдал честь и произнес фразу, ну, уж очень знакомую: «Вас вызывает начальник связи».
– Куда? Ведь он только что здесь был, – ответил Перов.
– Пройдемте, товарищ капитан, здесь недалеко, – отвечал солдат.
Вопреки утверждению солдата, идти пришлось довольно далеко по проселку. Открылась обширная поляна, на которой стоял большой боевой вертолет, весь увешанный ракетами. Возле вертолета комдив распекал очередной раз начальника связи за отсутствие телефонной связи с эскадрильей. Комдив тряс перед лицом подполковника пистолетом и утверждал, что если китайцы прорвутся на равнину по распадку, то ему терять будет нечего, и он расстреляет подполковника лично, заодно с этим капитаном, при этом он показывал на Вадима.
– Хрен ему, а не Германия, – орал полковник. – Нельзя! Нельзя вертолеты в воздухе держать, как танки на позиции. У тебя, связист, осталось 40 минут. Время пошло.
Комдив сел в машину, громко хлопнул дверцей и умчался в сторону КПП дивизии. Главный связист дивизии, как стоял ноги вместе, руки по швам, так и стоял, только плечи опустил, и глаза мутные стали. Вадима несколько обескуражило такое состояние и поведение своего начальника, и он спросил: «Антон Николаевич, с вами все в порядке?»
– Выполнять эту задачу придется тебе, Вадим Дмитрич, – тихим голосом говорил начальник связи, медленно поднимаясь на ступеньку в кабину вертолета, – и не возражай, не надо говорить, что ты снабженец и т.д. Я знаю, связист ты хороший. На сборах мне об этом рассказал начальник связи зенитно-ракетной бригады, где прежде ты служил. Придумай, как ты это будешь делать.
– Я уже придумал. Я перебирал варианты решения этой задачи, как бы представляя себя на месте того офицера, которому будет поручено организовать связь с эскадрильей.
– Рассказывай и не спеши, – почти шептал подполковник. Похоже, ему было плохо.
– Дадите мне хорошего специалиста ЗАС с комплектом для засекречивания телефонного канала, четырех солдат. Возьму со склада у себя радиостанцию Р-156, она единственная, что может долго на передачу работать, и Р-107 – у этой приемник хороший. Дам канал в четырехпроводке на комплект засекречивания. Лишь бы авиаторы обеспечили электропитание.
Перов, немного помолчав, добавил: «На аккумуляторах долго не протянешь. Все остальные варианты – это либо канал неуверенной стойкости, либо надо много аппаратуры и энергии».
– Вертолет, что перед тобой, доставит тебя к эскадрилии. Будет ждать сколько надо, – тихо говорил начальник связи. Он сидел, сгорбившись, смотрел куда-то вниз в одну точку, не отводя глаз, и было заметно, что эти слова ему даются с трудом. – За вертолетом машина, дуй на склады за радиостанциями, – продолжал главный дивизионный связист, – а я в батальон связи. Организую тебе комплект ЗАС, специалиста и солдат.
Подъехав к КПП, Перов позвонил в кабинет начальника отдела кадров:
– Богдан Иванович, Богдан Иванович, – кричал Вадим в трубку.
– Ну, говори и не ори так громко, что случилось?
– Там Антон Николаевичу плохо.
– Там – это где? И почему ты не при нем? – скороговоркой вопрошал Богдан Иванович.
– По дороге на КПП дивизии справа увидите вертолет, так он там, а меня он послал.
– Куда послал?
– К черту на рога, – не выдержал капитан. – Еще не хватало, чтобы контрики (контрразведчики) схватили меня за одно место за выбалтывание секретной информации по открытой проводной связи, – подумал Вадим.
Менее чем за 15 минут Перов загрузил у себя на складе радиостанции, аккумуляторы к ним и антенные устройства. Через пять минут он подъезжал к вертолету, возле которого он увидел четырех солдат. Экипированы солдаты были, что называется, под завязку. На них весели подсумки, фляги, штык-ножи, плащ-палатки, автоматы, а солдатские вещмешки были чем-то основательно набиты.
– Это что у вас в мешках? – спросил Вадим.
– Сухпай на пять суток, – ответил один из солдат.
– Зачем на пять суток? Авиаторы что, нас кормить не собираются? – вопрошал капитан.
– Так это старший прапорщик Кузьмич нас пригрузил, – отвечал все тот же солдат.
– Какой Кузьмич? – продолжал удивляться Перов.
Из-за вертолета вышел в полевой форме старший прапорщик Кузьмич – тот самый начальник батальонной столовой, у которого имя, фамилия и кличка одинаковы. Он шел, раскидывая в разные стороны ноги, при этом на ходу застегивал ширинку.
– Вот так узнают русских шпионов за границей, потому что все остальные застегивают ширинку в туалете, – сказал Перов Кузьмичу, улыбаясь. У капитана сработал условный рефлекс – в животе потеплело, и в голове легкий туман образовался. Когда появлялся Кузьмич, всегда хорошо выпивали и хорошо ели. Завершив процесс застегивания ширинки, Кузьмич оперся рукой о борт вертолета и как-то загадочно смотрел. Немного погодя, сказал:
– Меня к тебе послал Антон Николаевич, – немного помолчав, продолжил, – я тот самый специалист по засекречиванию телефонных каналов, которого ты требовал у начальника.
– Так ты же в столовой…, – удивлению Перова не было предела.
– Так, капитан, «закрый ротяку», как Ганя говорит, и слушай. Я двадцать лет был специалистом засекречивания и стал лучшим из них, но перед пенсией Богдан с Антоном перевели меня начальником столовой на более высокий разряд, чтоб пенсия была побольше. Сегодня, наверное, последний раз в жизни буду работать по основной войсковой специальности. Лети мой зад мимо табуретки!
– Ну, ладно, полетели, – сказал Вадим и приказал солдатам загружать радиостанции и комплект аппаратуры для засекречивания в вертолет. Уже в полете Кузьмич сказал капитану, что начальника связи Богдан Иванович завез в дивизионный медсанбат. С сердцем проблема.
На взлет, полет и посадку было девять минут. Вадим, засекая время и направление полета, понял, что расстояние между аэродромом и дивизионным узлом связи, в принципе, небольшое.
В палатке, где разместили дивизионных связистов, капитан настроил радиостанцию на приемную волну и сразу услышал свой позывной. «Янтарь-22, Янтарь-22. Я Сигма-12…», – непрерывно выдавал в эфир радист дивизионного батальона связи. Вадим настроил вторую радиостанцию на нужную волну, включил на передачу и стал отвечать «Сигма-12, Я янтарь-22, слышу вас хорошо». Через несколько секунд в головных телефонах у Перова раздался радостный голос «Янтарь, Янтарь слышу вас, но плохо, низкий уровень, режим «Б» невозможен». «Скорее всего, аэродром расположен, на какой-то большой поляне между сопок, и они экранируют передатчик», – подумал Перов.
Капитан размотал антенный кабель, присоединил к последнему антенну-штырь, сунул ее в руки солдату, заставил его забраться на большой валун и поднять антенну как можно выше. Вернувшись в палатку, он, не надевая головных телефонов, услышал речь радиста батальона: «Сигнал норма. Предлагаю режим «Б». Кузьмич, что крутился рядом, снисходительно глядя на Вадима, произнес: «Давай твои сопли, капитан, колдовать буду. Лети мой зад мимо табуретки!». Под соплями он подразумевал провода, которые протянутся между аппаратурой засекречивания и радиостанциями.
Через минуту капитан услышал долгожданные слова Кузьмича: «Гена, канал норма, сдаем в эксплуатацию». Гена – это ЗАСовец в батальоне, и раз Кузьмич зовет его по имени, значит канал засекречен. Перов побежал по кабелю, чтобы проверить работу конечного телефонного аппарата у командира эскадрильи. Авиационный майор, как раз по нему говорил с командиром дивизии. Закончив разговор, он не обращая внимания на капитана, озабочено поспешил к строю офицеров в летной одежде. «Наверное, командиры вертолетов», – подумал Вадим.
Дальше все происходило, как в калейдоскопе. Командир ставил задачу летчикам секунд 20. В его речи Перов урывками слышал фразы: «Достать планшеты…, квадрат…, по улитке…, поскольку удар демонстративно-устрашающий БК израсходовать за один заход…». Потом он наблюдал, как командиры бегут к вертолетам. Секунды, и эти на вид неуклюжие, огромные воздушные ракетоносцы довольно резво по одному взлетали в облаках пыли, припадали на нос и боком уносились с поля видимости. Все это сопровождалось сильным шумом их двигателей. Подходя к своей палатке, Вадим увидел солдата, которого он заставил залезть на большой камень и в поднятых руках держать антенну. Он совершенно забыл о нем. Солдат немного шатался. Он умоляюще смотрел на капитана и тихо говорил: «Товарищ капитан, я больше не могу, я упаду…». Перов подбежал к солдату, обхватил его за ноги и истошнно заорал: «Кузьмич, Кузьмич!» Последний выбежал из палатки, увидел происходящее и запричитал: «Да как же это так? Лети мой зад мимо табуретки! Никитин! Никитин!»
Из-за палатки прибежал солдат с автоматом на груди.
– Ты где ходишь? Лети твой зад мимо табуретки!
– Так сказали охранять, тут же спецаппаратура, – оправдывался солдат.
– Сними автомат, забирайся на валун, перехвати у него антенну и шевелись быстрей. Лети твой зад мимо табуретки!
Как только у солдата, что держал антенну, ее перехватили он буквально упал в руки капитана. Перов подхватил последнего и бережно опустил его на траву, бормоча что-то про детей, что в армию берут. «Я не дет;. Я солдат», – тихо говорил юноша.
Возле палаток авиаторов тарабанила движок-электростанция. К вечеру поближе солдаты эскадрильи к палатке связистов подтянули провода, зажгли лампочки внутри палатки и снаружи. Высокие сосны слегка шуршали кронами от ветра. Было тепло, но не жарко и не душно. Воздух был необыкновенно свежим. Кузьмич с солдатами привязал антенну к палке, потом удлинил последнюю, еще одной палкой привязал ее к тому самому валуну и закрепил растяжками, авиаторы дали нужное электропитание. Связь, как говорится, «звенела», канал был чистым, как слеза младенца. Вот по нему и сообщили, что китайцы отвели свои войска от границы с Вьетнамом и ушли подальше от границы с СССР. Дивизия с обеда втягивала свои колонны в городки. Пришел комэск и сказал, чтобы отдыхали, но связь не прерывали. Боевые вертолеты давно на базовом аэродроме, а за всеми, кто здесь, прилетит завтра к обеду грузовой вертолет «МИ-8».
Если вспомнить Щедринского мужика, что сварил кашу в ладонях и накормил генералов, то, без всякого сомнения, можно утверждать, что это был старший прапорщик Кузьмич Кузьма Кузьмичевич по прозвищу Кузьмич из Советской Армии, 29 МСД, начальник столовой батальона связи. В небольшом котле на костре, используя армейские консервы, применяя лук, сало, специи, он приготовил нечто, что названия не имело, но вкус был отменным. Перов по просьбе Кузьмича сходил за командиром эскадрильи. Когда Кузьмич достал из вещмешка бутылку спирта, Вадим понял, почему они были столь велики. Для употребления спиртного секретный аэродром в условиях борьбы с алкоголизмом был идеальным местом. Представляете, кругом непроходимые джунгли, каменистые сопки. Только вертолетом можно долететь и, самое главное, кругом ни одного политработника, уж не говоря про грозного начальника политотдела, и потому одной бутылкой спирта не обошлось.
Будучи уже в изрядном подпитии, Вадим спросил у Кузьмича:
– Как ты поощрил солдата, который антенну держал?
– Я ему банку тушенки дал, – отвечал старший прапорщик.
– Да! Тушенка – это большая награда для солдата, но ее могут отобрать и съесть другие солдаты…
– Я им тоже по банке дал, – отвечал Кузьмич.
– Так какая же это награда, если ты всем по банке дал?
– Не звезди, капитан. Лети мой зад мимо табуретки! Он же об этом не знает. Стоит на посту и думает, что банка досталась только ему, и потому он мысленно балдеет в ожидании того мгновения, когда начнет трескать тушенку.
– Логично, Кузьмич. Наливай.
К полночи состоялось 4 «П»:
– попили;
– поели;
– попели;
– и даже потанцевали. Седой старый майор (командир эскадрильи) танцевал лезгинку с саблями. Все остальные хлопали и ртами изображали музыку. Перов так и не понял, откуда майор сабли взял? Ведь тайга кругом. Кузьмич, недолго думая, пошутил, де мол, капитану не дано догадаться, откуда авиационный майор посреди тайги сабли раздобыл, потому как у Перова мозги дебильно-связистские и забиты частотами, неперами и децибелами. При этом он не забыл упомянуть свою присказку о заднице с табуреткой.

8.
Непобедимая и легендарная

Никто не заметил, как наступило лето. Не было плавного перехода, как это водится в природе. Просто утром Вадим проснулся, открыл окно и сразу понял, что пришло лето. Установилась ровная, умеренно теплая погода, без сильных ветров, без дождей и холодных ночей. Гарнизонный народ в воскресенье потянулся на берег озера Ханка. Люди купались, на берегу горели костры. Тогда еще не была распространена «шашлычная эпидемия», и потому над кострами чаще были рыба или котелок. Уже неделя, как китайцы успокоились, и дивизия вернулась в городки, а разговоры по-прежнему велись вокруг этого события. И чем больше военные рассказывали и пересказывали друг другу эпизоды действий войск дивизии на границе, тем больше эти истории превращались в легенды, не всегда соответствующие действительности. Рассказывали про танкистов, которые, сминая проволочные заграждения пограничников, неудержимо летели, сметая все на своем пути к позиции на границе, что была указана на карте, а бедные пограничники, не понимая, что происходит, пытались остановить танки, преградив им путь мотоциклом. Офицеры противотанкового дивизиона, что были очевидцами устрашающего удара вертолетной эскадрильи, рассказывали о каком-то смерче фантастических размеров и море огня. Дивизионные инженеры где-то взорвали полгоры и завалили проход, а в каком-то месте своевременно заминировали. В другом месте спецтехника инженеров в считанные минуты разгребла завалы камней и бурелома в лесу, что позволило боевым машинам с противотанковыми ракетами своевременно занять позиции. Легенды это или не легенды? Но доподлинно было известно, что командиру инженерного батальона досрочно присвоили воинское звание подполковника. Про связистов почти никто ничего не говорил. Изредка мелькала байка, как связист на дереве сидел подобно обезьяне и в руках держал антенну.
Вокруг одного из костров сидели, как индейцы в вигваме, Богдан Иванович, Антон Николаевич, Перов, Кузьмич и, конечно же, Игорь. Жены с детьми пошли купаться, а мужья сидели и думу думали о том, как выпить водки, и чтобы никто не заметил. Бдительный начальник политотдела всюду имел глаза и уши. Пить из горлышка, накрывшись одеялом, было не с руки военным. Идея осенила Кузьмича. В одеяло сложили водку, стаканы, закуску. Потом Игорю почему-то стало плохо, и все засуетились, но ему было все хуже и хуже, и тогда один из политработников, костер которого горел рядом, сказал, что выбора нет и Игоря надо срочно нести в санчасть. Уложили больного в одеяло. Ничего другого под рукой не было. И понесли болезного. Когда зашли за угол обрыва, первым заговорил Кузьмич: «Вставай, раб, негоже царям тебя таскать. Уж больно ты тяжел, братец. Лети твой зад мимо табуретки!» Кузьмич, не спеша, разлил водку. Все дружно выпили, закусили и снова выпили. Игорю посоветовали придти с другой стороны и немного погодя, а остальные, сделав печальный вид, двинулись снова к костру и все бы ничего, да вот стакан выпал с одеяла, что тащил на плече Вадим, и разбился, но вроде, никто не заметил.
Перов наводил порядок у себя на складе. Склад был большой и довольно основательно завален хламом. Капитан снял рубашку, майку и с солдатами таскал тяжелые ящики. Вот в это время и подошел к нему старший прапорщик, адъютант комдива. Он козырнул и уж очень вежливо произнес: «Товарищ капитан, вас вызывает к себе командир дивизии. Немедленно». Появление этого старшего прапорщика считалось плохим предзнаменованием. Как правило, потом следовала какая-то неприятность. Вадим почистил сапоги, надел свежую рубашку. Переступая порог кабинета комдива, капитан подумал, что сколько веревочке не виться, а конец всегда будет. Кто-то, наверное, донес про пьянку на аэродроме, да и на берегу тогда стакан упал из одеяла… И дай Бог, если только разжалуют до старшего лейтенанта… Комдив как раз с этого и начал: «Насколько мне известно, за пьянство парторганизация штаба должна разбирать ваше персональное дело. В воскресенье вы с начальником своим, которому надо сердце лечить, снова пили на берегу озера. Вас надо наказать и строго…».
Капитан вытянул руки по швам, бледнел, краснел, пыхтел и молчал: «Ну, все! Конец!» – думал он. Комдив тем временем встал из-за стола, подошел к окну, заложил руки назад, расставил широко ноги и, не оборачиваясь, сказал: «Перов, на столе перед вами бумаги. Возьмите их и почитайте».
Первая бумага, что сверху была, являла собой донос того самого политработника, костер которого горел рядом тогда в воскресенье на берегу. В конце доноса, что несколько удивило Вадима, было написано, что в качестве доказательства пьянства вышеуказанных офицеров он в мешочек собрал осколки разбитого стакана с явным запахом водки. Вторая бумага была приказом по дивизии об исключении капитана Перова из списков. Следом он увидел синий служебный паспорт и предписание, согласно которому он должен был прибыть в немецкий город Франкфурт на Майне. «Это комдив приложил к доносу, чтобы побольнее было. Вот, де мол, чего ты лишился, дурак», – подумал Перов.
Когда он поднял глаза, то увидел комдива уже за столом. Он протянул руку со словами: «Подайте мне эти бумаги, капитан». Полковник взял бумаги, стал подписывать приказ, предписание, еще что-то, потом, глядя на Перова, произнес: «Вообще-то поощрять связистов не принято. Считается, что это плохая примета. Потом в нужный момент без связи можно остаться. Капитан Перов, за связь с эскадрильей я Вам прощаю все пьянки и даже ту, которую вы организуете послезавтра в лесу. Три дня Вам на сдачу должности, включая сегодняшний. Через три дня приезжает начальник политотдела из командировки, и ситуация может измениться. Езжайте в Германию и не поминайте лихом. В добрый путь, капитан. И «закрый ротяку», как Ганя говорит». Полковник крепко пожал руку ошарашенному капитану, приветливо улыбнулся и сунул ему в руки те самые бумаги.
За окном вагона грациозно проплывали небольшие горы, их здесь сопками называют, между ними виднелись маленькие речки, ручьи, было много зелени, цветов. Вадим слышал изречение, что на воду, дорогу и огонь можно смотреть вечно. Он и смотрел на дорогу, не переводя взгляд, но думал он далеко не о том, что видели глаза.
Перов открыл тайну непобедимости Советской Армии и, глядя на проплывающий в окне вагона ландшафт, думал об этом.
Можно любую армию вооружить до зубов, можно обучить ее воинов владеть оружием, можно дать им много денег, но если там нет Антон Николаевичей, Богдан Ивановичей, Кузьмичей, то грош цена этой армии. Именно они являются той цементирующей связкой разношерстного армейского народа, благодаря которой эта армия может выполнить любую задачу. Все они, как правило, состояли в коммунистической партии. Они могут напиться в стельку, они могут надеть на своих и чужих жен меха из дворовой собаки, выдав их за соболя, но там внутри, где-то глубоко, на генетическом уровне, они верные воины своего отечества, хотя толком и не осознают этого. Китайцы поступили мудро, решив не воевать с Советской Армией, и отвели свои войска от границы, и эту мудрость обрели уже многие на этой планете.

Возможно, кто-то не знает. Штатная мотострелковая дивизия Советской Армии – это большое войско, состоящее из шести полков (три мотострелковых, танковый, артиллерийский и зенитно-ракетный), а еще три отдельных дивизиона – ракетный, истребительно-противотанковый, реактивный. К ней же относятся семь батальонов – разведки, связи, автомобильный, тыла, инженерно-саперный, медицинский и ремонтный. Все под завязку оснащено современным смертоносным оружием, в том числе ядерным. Дивизия охватывает тысячи людей, свыше десятка военных городков.

Оставить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *